Босиком в Рай

* * *

Москва встретила молодого исследователя реальности бескомпромиссным теплом. Оно лилось отовсюду, медовыми лучами солнца текло с крыш, разбегалось по искристым каплям росы и пряталось в траве, скользило по шелковистым просвечивающим тканям цветков, отражалось в асфальте, вымытом поливальными машинами, прикасалось к лицам жителей громадного, суетливого, хаотичного, бесконечно несчастного и в то же время бескрайне счастливого города. Ясное небо нежно-голубого цвета смотрело на всё своим безмятежным взглядом и ему не удавалось взять в толк, как может дух томиться на привязи у тоски, когда такая удивительная, разнообразная и неповторимая жизнь расплескалась повсюду.

Дом Сани располагался в нескольких километрах от набережной, название которой Лёша не знал, но в руки которой с удовольствием предоставил заботу о своём досуге на ближайшее время. Людей вокруг было много, и чем дольше Лёша бродил, тем больше их становилось. Его обычно не замечали. Здесь тоже. Со временем бродяга понял, что так намного проще. И давно уже перестал материть тётенек, чтобы на него обратили внимание, так же как и клянчить у дяденек денег на еду – всё это, как он узнал, может получить абсолютно свободно, так же как и множество иных бонусов, тот кто недосягаем для светского любопытства. Ему нравилось исследовать новое, ощущать свежесть плещущих в канале волн и трогать своими босыми ногами доски, из которых был сооружен местный причал. Лёша заметил, что город начинает ему нравиться. Просто к нему нужно приспособиться, посмотреть на него с определённой стороны. И тогда чванливые, высокомерные существа становятся испуганным духами жизни, а эгоистичные самовлюблённые мотивы становятся криком о помощи. Он заметил, что тут требуется продираться сквозь лабиринты перевёрнутого всего, чтобы понять природу происходящего и нужно очень крепко держаться за платформу здравого рассудка, чтобы не унестись по тоннелям замутнённого восприятия. Массивный мост, перекинувшийся с одного берега Москва-реки на другой, тяжело загудел и по нему пронёсся поезд метро. Провожая многотонную махину взглядом, Лёша подумал, что он невероятно везучий малый, иначе как ещё, если не везением назвать то, что, совсем не зная направления и без толковой карты, ему так ловко удаётся всегда соскочить на самой нужной станции, где жизнь не пыльный документ в папке менеджера, а захватывающее сафари. Да ещё и попутчики восхитительные с ним случаются. Вот в детстве было…

Около их района располагался вокзал, где грузовые поезда ночевали. Старшаки пошли на состав цветмет пиздить. Ну и он напросился. Лёша не знал тогда закон, но очень хорошо знал голод. Пацаны без вопросов приняли настырного мелкого в банду. Наворовали немного, конечно. Едва хватило на еду всей басоте. Но он помнил, как когда они убегали от сторожа, Васька Акула схватил пацана за руку и так быстро мчал, что Лёшик просто развивался позади. Как флаг. Кое-как поспевал. Сторож потом всё-таки подстрелил Акулу. Солью в жопу. А тот бежал. Матерился, но Лёшика не бросал. Они после всё детство корешили. Хороший Васёк парень был – безбашенный, как все нормальные парни с улицы, но надёжный. Такие редкость. Он часто тянул Лёшика в криминал, но тот как-то не увлёкся. Ещё песни всё писал, да на гитаре играл. Интересно, где сейчас он?

Лёшик задумался и стал вглядываться в лица прохожих. Он словно высматривал кого-то. Блуждая из поля в поле, леса в лес, из деревни в деревню, из деревни в город. Блуждая по жизни, он всё искал воспоминание, лишь ему понятной любви, к которой прикоснулся и не с детства, а ещё с очень давно – с момента самого сотворения своей частицы жизни. Он не знал, что точно ищет, но знал, что, когда найдёт, поймёт сразу – это то, что он ищет. И безустанно Лёшик шёл дальше, продолжив всматриваться в людей. Вне зависимости от города, они были одинаково разные. Один мотив, поровну поделённый на всех, блистал на лицах добротой, обречённостью, дремотой. Кто-то громко прокричал «Эй!». Следом пронёсся оголтелый велосипедист. Лёшику показалось, что он слышал своё имя. «Снова галлюцинации» – подумал он, не имеющий в Москве Богатого разнообразия знакомств. Но через пять минут его снова окликнули. На этот раз очень чётко. Красивый запыхавшийся парень положил ему на плечо руку. И оказалось это не поражающая своей убедительностью галлюцинация, а самый настоящий Артур. Хотя… Возможно вся твоя реальность просто убедительная голограмма.

Присмотрись повнимательнее при случае…

– Фух! – он шумно выдохнул и признался – Ты так ловко в толпе сёрфишь!

Лёшик не испугался. Хотя по его потрёпанному виду и качественным шрамам на шее можно было сделать вывод, что боец из него не ахти какой. Он поднял взгляд на Артура и без доли удивления спросил:

– Что, хочешь отомстить мне?

С тяжёлой отдышкой, как после долгой гонки, тот отрицательно и устало помотал головой.

– Вовсе нет. Пойдем же, присядем, а?

Артур говорил взволнованно и в то же время просяще. Он хотел донести что-то важное до Лёши, но не здесь, не в эпицентре человеческой суеты. Ему нужно было укрыться в месте побезопаснее, для этого он даже пересёк движение потока, норовящего задавить парочку бездельников, препятствующих их перемещению между очень важными делами. Похоже, что в толпе Артур чувствовал себя неспокойно, скорее всего, он по своей истиной природе был интровертом, как заметил Лёша. А ещё заметил, что голос того звучал без утренней педиковатости, и, хотя в нём проскальзывали срывающиеся высокие ноты и затянутые на московский манер окончания, тот говорил как-то увереннее что ли. Это снова был другой Артур. Уже третий. Не такой уверенный как ночью, но более вдумчивый и рассудительный, чем днём, словно он некий образ Лёши увидел и теперь подстраивал себя под него.

Уселись. Артур начал прямо:

– Ты, наверное, что-то слышал обо мне, да?

– Слышал, что о ребёнке ты заботишься, как мужик.

– А-а, это, наверное, тебе ночью не спалось, да? – он снова завершил вопросом точно сомневался во всём.

– Артур – твоё настоящее имя? – Лёшик по привычке взял инициативу диалога в свои руки.

Тот стыдливо потупил глаза и весь сжался, опустив плечи, как беззащитный ребёнок. Лёша пристально до степени «возмущённо» глянул на повесившую голову звезду, и весь его вид так и говорил: «Что и здесь не получилось?».

– … мыс. – неразборчиво пробормотал рэпер, стесняясь быть услышанным.

Лёша сурово прищурился, не расслышав слов. Тогда тот набрал воздуха в грудь и отчётливо выпалил:

– Камыс!

Бродяга внимательно-внимательно смотрел на того, а потом взял, да и как рассмеялся и, точно самый обычный пацан с твоего соседнего падика, сморозил полнейшую глупость:

– Камыс – это же как кумыс! Ну кефир такой на лошадином молоке, и ты такой же молочный и нежный козлёнок. – со слезами на глазах он продолжил хохотать над бедным рэпером. Потом всё же собрался и сдерживая приступ неконтролируемого смеха, как будто серьёзно уточнил:

– Казах что ли?

– Киргиз. – насупился псевдо-Артур.

Помолчали. Потом патриот решил добавить:

– Ну как Киргиз. Родился просто в Бишкеке, а рос в Пензе. А сестра у меня уже тут, в России.

Лёша посмотрел, пытаясь понять, – это заученный шаблон звучит или правда. Чё-т не сообразил, а потом его опять накрыло понимание с всепоглощающим взрывом хохотом номер два:

– Так я только сейчас смекнул, какое вы нетипичное имя выбрали для твоего племянника! Славянин Семён и его дядя Кумыс!

Тот не обижался. Он видно хотел за всего себя оправдаться перед самим собой, но зашёл как-то уж слишком издали. Даже заломил одну руку, не решаясь перейти к делу и всё медлил с началом, потом неуверенно закусил пухлую губку и аккуратненько попытался подступить к ядру разговора, всё не решаясь начать. Голос его звучал ненастойчиво. Чуть приоткрыв ротик, Артур всё-таки начал:

– Эм… М-м, понимаешь ли. Я, вот знаешь, хотел сказать, тебе известно, что такое бедность, но…

Лёшик всегда был агрессивен и непреклонен перед лицом пресмыкания исполину лицемерия. Он даже не дал бедолаге размазать и сразу атаковал:

– Бедность – это выдумка, которой пугают неуверенных в себе детей и нагибают их раком перед Богом алчности! Я знаю, как воняет бедность, когда у пацанов глаза в безумии от голода и люди, как скот спят у шипящих кипятком труб. И ничё. – он посмотрел прямо на Артура – Кто скулил, там и остались. Навсегда. Знаешь, как пахнет дно котла бедности? Пойдём спустимся в любой подвал. Я покажу. – в этот момент он реально подорвался, схватил Артура за руку и потянул за собой, продолжая – Хочешь узнать, какие формы отчаяния бывают: от шприца до петли! И выходят, кто из окна, а кто из всего этого дерьма. Зубы сжимают, если остались, и не размазывают демагогию себяжаления. Бедность – это оправдание тем, кого купили поверхностной идеей самоутверждения, когда вам стало нечем заполнить пустоту в себе. Вам сказали, что надо всем всё доказать. Так вот, привет! – Лёша всё больше заводился – Вас наебали! Тому, кто чего-то стоит не надо утверждаться. Ты же не станешь убеждать мир, что не школьник? Ты ж и так это знаешь. А тут чё ж? Притворство всё это, маскарад. Вы пресмыкаетесь, чтобы позволить себе жить в мифе слабости, трусости и своей нерешительности. Вот ты счастлив? Что-то не особо-то радость на твоей вычищенной морде блестит. Но, о Боги, ты в мифе! И кто-то там кем-то тебя считает, вот заслуга! Жизнь в режиме «я как будто Богат, я как будто чего-то стою!». Свобода есть, но то не бедность! Есть бедность, но то – скудность души. А Богатство – это ебучая морковка для наглухо промытых ослов, которым подвешали её, и бегут они, бегут, бегут, бегут… Не хватает у них яиц осмотреться!

И когда они пересекали безупречно зелёный газон, а Лёша вошёл в раж своего взрыва, Артур не выдержал, выдернул руку, встал на месте, а потом как уселся на жопу, как закрыл уши и стал повторять шёпотом

– Хватит, хватит, хватит. Я не хочу этого чувствовать. Я не хочу в этом быть. Я не тот, кто меня отражает. Не тот, не тот, не тот. Всё так же не разжимая уши, уставился в никуда и сидя на траве стал себе самому напоминать, кто же она – Я хотел вывести семью из сна. Я хотел вывести племянника из плена скудного выбора. Я хотел дать Рите океан вместо грязного болотца. – читал, как молитву, когда его программа начала давать сбой – Мы вольны выбирать не между работой в пятнадцать тысяч и пятнадцать тысяч, а между прекрасной фиалкой и восхитительным жасмином – в какой форме распахнуть искусство души. Мы птицы, свободные в полёте. Нас сковали кандалы предрассудков, но так не должно быть. И пусть нелепым быть, но такова одна из форм свободы. – в его молитве послышался некий ритм, словно читал заученную поэзию, чтобы вернуть себя в прежнее состояние – Кем угодно рисовать произведение своей жизни. В начале всегда трудности, ну и пусть такие… странные, но это, видно, поединок мой. – он перестал быть в этот момент Артуром-педиком и говорил словами реальности, которые написал себе, он перестал быть здесь, как если бы Лёша своим ключом перезаписал его – Пусть же считают, что я пекусь о побрякушках жизни. Лучше так. Если они догадаются, что всё это для Сёмки, мне конец. Капкан зажмёт так жёстко – не вырваться. А я хочу вырваться и бег по рельсам поменять на Жизнь. Не ту, где с путешествиями раз в три года на пять дней, а качественную. – тут он начал возвращаться в свою реальность – Когда Сёмке поставили диабет, мы с Ритой думали, что это всё. Но мы выбрали бороться и по лоскутам перекроили нашу жизнь. Мы изменили питание, образ мышления, переехали в район почище, и я решил, что дам нам жизнь чистую, какой она быть должна, а не примитивную, опошленную наркоманами и гопотой. Но в этом мире, как будто высшем, никто не должен знать, зачем я… Уже виднеется восход, уже светлей, чем раньше, но это только переход на пути к искусству высшему, где Творец свободен в форме и выборе формы —и такой мир заслуживает Сёма. Он достоин быть Творцом. А пока я – педик, дурачок с Ютьюба. Пусть. Забудется.