Босиком в Рай

– Лёшенька, спасибо тебе большое!

Анфиса сжала руки у груди, потом не сдержалась от переполнявшей её и радости, благодарности, любви – бросилась к Лёшику и крепко обняв его, прижал к своей мягкой груди, так по-матерински, так по-женски и погладила по волосам. Он не отпрянул, но не ожидал этого. В его мире Богемные дивы не обнимали бомжей. Потом она уселась перед ним на стуле, восхищённая. Проникновенно и чувственно заглянула в самую душу своими красивыми янтарными глазами. Они светились счастьем.

И снова этот укол неприязни. Перед ним сейчас было воплощение женской природы в её самом естественном виде: безмятежная, живая, пахнущая домашним теплом и не прикрытая лоском повседневности – на службе у потребительского желания взять его под свою власть, что делала она автоматически.

Всё-таки Лёшик выдавил:

– Похоже, перемирие удалось…

Та смущенно-мило хихикнула, опустив свои пушистые ресницы. Потом стала говорить. Сбивчиво говорила, видно, от души.

– Лёша, я знаю, я чувствую всем своим сердцем, что Саша изменился. И это чувство наполняет меня и захватывает. Понимаешь ли, я ощущаю, что сама я полна – Чувства! Импульса! Сырой страсти! – она активно жестикулировала – В моём сердце вновь пламя… В нём перемены и во многом я… – она игриво отвела взгляд – Мы. Должны быть благодарны тебе. Лёша, – она вновь заглянула своим фирменным взглядом-поцелуем в душу, который так подкупает мужчин – Я даже не представляю себе, что тебе пришлось проделать с этим, заплывшим жизнью, циником, – улыбнулась – Но он снова тот.

– Тот? – нахмурился Лёшик. Он обычно замыкался и был немногословен, когда хвалят, ибо знал – это подкуп.

– Тот-тот! Ну конечно же! – воскликнула Анфиса, а потом удивилась, словно бы это было само собой разумеющимся фактом, который известен всем вокруг – Разве ты не знаешь? Через полгода, после нашего с Сашей знакомства мы очень, очень сблизились. Это не секс. Это Чувство на уровне инстинктов. Мы были близкими по духу, и мы учуяли друг друга. Какой же мощной волной он тогда ворвался в мою унылую жизнь! Настоящий океан силы, который сметал на своём пути пропитые кабаки, сальные взгляды, похотливые предложения. Ничто не было невозможным для него. Он нёс музыку, он нёс живую Мечту. Он тогда был подобен Удивительному миру Луи Армстронга – такой же простой и… Прекрасный. Хотя… – тут она прервалась, нахмурилась – Wonderful, дословно это звучит полный чудес. Да-да, – воодушевилась она – Полным чудес и открытий он был, ими-то он меня и захлестнул, и наполнил, и открыл мне Музыку. Музыку волшебную, а не залежавшуюся на пыльной полке под кипой других таких же ленивых пластинок. Его музыка так и полилась в меня, – она изящно выгнулась – Расцвела восхитительными цветами и села прекрасными птицами. Тогда он был такой вдохновлённый, такой открытый, и он верил во что-то, чего никто не знал. И я тоже, но эта его вера в нечто своё, вдохновляла меня и давала крылья. Я парила в небе. Я срывалась с самого высокого небоскрёба в неизвестность, так слепо, – она отвела взгляд и там заблестела слеза, от нахлынувших воспоминаний о живой молодости – И всегда, я всегда могла верить, что поймает. И любая, самая безумная идея, Лёшенька, завершалась овациями. А потом, – грустно посмотрела в пол – Что-то произошло. Деньги и власть – это опьяняет, они меняют людей. Мы стали известны. И Саша… зачерственел. Он стал циничен. Он больше ни верил в чистый мир неограниченных возможностей. Благополучие связало ему крылья и сделало человеком условности … Как, если в нём что-то умерло. Не сразу. Это происходит постепенно. Сначала ты перестаёшь играть на пианино просто так, из вдохновения, потом ленишься записывать свои экспромты, потом перестаёшь замечать леность, а потом… Самые глубокие ужасные вещи всегда происходят медленно. А когда я открыла глаза, когда увидела, было так поздно! Слишком поздно. – она крепко сжала указательный палец, не замечая этого – И я томилась в неволе Чувства. Попробовав на вкус свободу, мне уже было горько есть синтетическую пилюлю. Мне стало душно, я хотела воздуха, которого Саша уже не мог мне давать.

Лёшик нахмурился при этой фразе, но Анфиса не заметила. И пока она говорила Лёша как-то отключился, словно бы защищал себя от вероятности быть купленным хвалебными словами. Анфиса вещала себе, даря себе же возможность реализоваться в условиях, где она тот человек, чья благодарность имеет смысл. Она не проникала в пространство мыслителя, и он мог рассмотреть все стороны текущей реальности, видя, как на уютной кухне стало душно, как приятный свет стал утомлять, и следовало бы открыть окно и выдуть из жизни всё лишнее, проветрить всю эту чёртову судьбу. «… на его счету более десяти особо жестоких убийств.» – раздражающе нагнетал телевизор, обрывки реальности хаотично сыпались в него – «Будьте осторожны и проявляйте бдительность». Показали какой-то фоторобот. «На кого-то похож» отметил про себя Лёшик, а вот на кого понять не мог, как будто бы видел где-то мужчину этого с обезумевшим блеском в глазах. Анфиса так была увлечена собой и своей благодарностью, что и не замечала, как не увлечён Лёшик. Она всё продолжала:

– А после и я стала умирать. Я так глубоко это прочувствовала, как жало серого, пыльного, безысходного города, считающих деньги людей запустило в меня своё острие. И я ушла. Наверное, я просто устала. Я всё же сама обрекла себя на душное расчётливое царство. Но и там не жила. – запуталась – У меня просто не было выбора. Мне пришлось жить в пост-мире лицемерия и тщедушия, но там, где я побывала, в мире свободной мечты, с этим ничто не сравнить. А вот сейчас, ты снова вдохнул… воздух… И в меня тоже.

При этом она как-то по-особенному посмотрела на Лёшика. И это была уже не заботливая мама. Это была красивая, привлекательная женщина. Полная чувственности, магнетизма, огня. Её глаза светлы, искрятся от переполняющей её энергии самого разного происхождения: от любви, до желания, от благодарности, до жалости к себе, как ко всему, что существует, от заботы до тихого умиротворения. Всё было в ней сейчас, и всё бурлило, кипело, да так что Анфиса даже крепче натянула халат, и тот туго очертил её мягкую грудь. На минуту Лёшику показалось, что, если бы он взял её прямо сейчас, она бы отдалась с радостью. Это был сиюминутный порыв глобальной всеобъемлющей любви, смешанной с благодарностью. Лёшик поймал её взгляд холодом, и та, смущенно моргнув, рассмеялась, прервав миг:

– Что-то я тебя совсем тут своей болтовнёй утомила. Ты кушать, наверное, хочешь. Давай я наложу тебе рагу. Вкусное рагу получилось. Разваристое. Замечательное рагу. Ну ты поешь-поешь.

Она с упорством близким к маниакальности стала выкладывать мясо, овощи и картофель в тарелку Лёше, отыгрывая скрипт семьи. Словно и в ней какую программу запустили. Перевела взгляд на ТВ, поморщилась:

– Что за ужасные вещи нам передают! – выключила – Так будет поспокойнее.

Анфиса, как неживая перемещалась, как в искусственной сцене. Она будто отыгрывала роль, которую ей ответили и спроси её Лёшик о чём-то вне сценария, она бы только непонимающе захихикала. А потом хозяйка щёлкнула маленьким радио и всю кухню наполнили приятные ноты джаза. Nicki Parrott – Autumn Leaves. И даже как-то мягче стало, словно раскалённое от информации пространство выдохнуло напряжение, и всё снова – хорошо. Как же велика сила музыки в настройке мира!

Лёшик и сам облегчённо выдохнул, словно бы он выстоял некое испытание, и теперь был спасён от сбоев реальности, которые могли бы произойти в случае неправильного выбора. Расправил крепко сжатые кулаки и с наслаждением вытянул ноги. Он даже не знал, что делал бы при реализации того самого неправильного выбора. И проверять не хотел. Он разочаровался в воплощении этой красоты обличённой сознанием Анфисы после слов «Саша уже не мог мне давать» и до того пламенного взгляда внутрь. Ему получилось увидеть ядро личности, обременённое тяжестью необходимости выживать в несвободе механической Системы, обточенное инфантильным нутром, не желающим взять себе ответственность свободы от Системы, уничтожающей ядро личности. Вот Анфиса и паразитировала. Не осознанно, из нежелания знать, она стала приятным паразитом на теле искусства. И выпив всю чистую жизнь из творческого посыла Саши, сделав его ленивым червяком, поддерживающим свою оболочку, она уползла в никуда, искать нового кита для своего странствия. А поскольку делала она это не осознанно и не могла в нужной мере понять происходящего, то и испытывала и боль, и разочарование, и всё-всё-всё, свойственное натурам эгоистичным, считающим, что миру требуется их оплата в виде их мучения за их же удовольствие. Короче, всё как всегда перевёрнутое нахер. Тем не менее, узел был всё-таки распутан. Для Сани. И для Анфисы. Но ещё туже затянут для самого Лёшика. Он не понимал в этот момент, как можно испытывать радость от духовного перемирия с близким человеком и в тоже время ощущать влечение к другому. Причём оба чувства этих не взаимоисключают друг друга, но даже усиливают. У него не укладывался в логику этот ослепляющий взрыв эндорфина, сильный настолько, что он поглощает всех, кто рядом. У Сани укладывался. И застань он Лёшика с Анфисой сейчас, он бы даже присоединился. А будь это Артур вчера, убил бы. Артура. Будь это Артур сегодня, тоже убил бы. Обоих.

Но, как и полагается ему по своей роли, Саня разрядил обстановку. Это был его уникальный навык. У каждого он свой: красота, добродушие, одухотворённость. У Сани – разрядка реальности. Причём появлялся он в самый нужный момент со своим обнулением важного. За это его любили. За это приглашали в компании. Люди ощущали – рядом с ним легко. Вот и сейчас он влетел в кухню именно тогда, когда Лёшик прошёл своё испытание через алгоритм Анфисы, ставшей на время инструментом в симфонии Вселенной. В нежно-жёлтом халате, похожий на утёночка, с мокрыми волосами, нелепо собранным под сеточкой и двумя бутылками шампанского в руках.

Конец ознакомительного фрагмента.