Бостонцы

Бэзил Рэнсом встал, едва миссис Луна сделала это заявление, так как в комнату в этот момент впорхнула молодая женщина, остановившаяся, едва эти слова достигли её ушей. Она стояла, глядя внимательно и довольно серьёзно на мистера Рэнсома, и на её губах играла улыбка, которая лишь подчёркивала природную серьезность её лица. Эта улыбка была похожа на тонкий луч лунного света на стене тюремной камеры.

– Если бы это было так, – сказала она, – я бы не стала говорить, что мне очень жаль, что я заставила вас ждать.

У нее был низкий и приятный голос, и она протянула тонкую белую руку своему посетителю, который сказал с долей торжественности (он чувствовал себя немного виноватым за то, что принял участие в обсуждении её недостатков с миссис Луной), что он крайне рад с ней познакомиться. Он отметил про себя, что рука мисс Ченселлор холодная и вялая: она просто вложила в его руку свою, без малейшего намека на пожатие. Миссис Луна объяснила сестре, что она без стеснения обсуждала её с молодым человеком, так как он приходится им родственником – хотя, похоже, сам он почти ничего о них не знает. Она не думает, что он когда-либо слышал о ней, миссис Луне, пусть он и притворился с южной галантностью, что это не так. А теперь ей пора отправляться на ужин. Она слышала, как подъехала карета, и, пока её не будет, мисс Олив может говорить о ней всё что пожелает.

– Я сказала ему о твоих радикальных взглядах, а ты можешь сказать, если хочешь, что я вылитая Иезавель. Попытайся изменить его. Человек из Миссисипи наверняка во всем не прав. Я приеду очень поздно, мы собираемся в театр, и поэтому ужинаем так рано. До свидания, мистер Рэнсом, – протараторила миссис Луна, накидывая свою белоснежную шаль, которая придала дополнительный объем её достоинствам. – Я надеюсь, вы останетесь здесь на какое-то время и сами решите, кто из нас кто. Я бы познакомила вас с Ньютоном. Он маленький аристократ, и мне не помешает совет на его счёт. Вы остаётесь только до завтра? И какой в этом прок? Впрочем, вы сможете навестить меня в Нью-Йорке, я точно проведу там часть зимы. Я пришлю вам открытку. Я не собираюсь упускать вас из виду. Не смейте самостоятельно выходить в свет. У моей сестры есть право первой ввести вас в общество. Олив, почему бы тебе не взять его с собой на то женское собрание?

Фамильярность миссис Луны распространялась даже на сестру: она мимоходом заметила мисс Ченселлор, что та выглядит, как будто собралась в морское путешествие.

– Я рада, что у меня нет убеждений, которые бы не позволяли мне наряжаться по вечерам! – заявила она, уже стоя в дверях. – Сколько же внимания уделяют своей одежде люди, которые боятся выглядеть легкомысленно!

Глава 2

Независимо от того, достиг ли упрек своей цели, мисс Ченселлор никак на него не ответила. На ней было простое тёмное платье без узоров, и её гладкие бесцветные волосы, казалось, так же старательно прямились, как волосы её сестры стремились сбиться в локоны. Она немедленно села и, пока миссис Луна говорила, смотрела в пол, обратив на Бэзила Рэнсома едва ли больше внимания, чем на многословную Луну. Молодой человек, тем временем, мог свободно её рассматривать. Он заметил, что она взволнована и старается скрыть это. Он гадал о причине её волнения, не зная, что вскоре ему предстоит понять, что эта женщина подобна лодке в бушующем море. Даже после того как её сестра ушла, она сидела, опустив глаза, как будто на неё было наложено заклятие, запрещающее поднять их. Мисс Олив Ченселлор, скажу по секрету читателю, которому в ходе рассказа я вынужден буду доверить немало тайн, была подвержена приступам ужасной застенчивости, во время которых не могла посмотреть в глаза даже своему отражению в зеркале. Один из таких приступов сразил её сейчас безо всякой очевидной причины, хотя миссис Луна усугубила его своей фамильярностью. В мире не было ничего более фамильярного, чем миссис Луна. Её сестра возненавидела бы её, если бы не запретила себе испытывать эту эмоцию по отношению к людям.

Бэзил Рэнсом был на редкость способным молодым человеком, хотя пока ему явно не хватало опыта. Он старался не делать поспешных выводов и усвоил для себя, что люди делятся на тех, кто принимает всё близко к сердцу и тех, кто относится ко всему легко. Он быстро понял, что мисс Ченселлор относится к первому типу людей. Это было так ясно написано на её нежном лице, что он почувствовал невыразимую жалость к ней еще до того, как они успели перекинуться парой слов. Сам он по натуре ко всему относился легко. Если ему и приходилось в последнее время резко выражаться, то только после долгих раздумий и из-за того, что этого требовали обстоятельства. Но эта бледная девочка со светло-зелёными глазами, её нарочитые причуды и нервное поведение явно указывали на болезненную впечатлительность. Было ясно как день, что она крайне ранима. Бедный Рэнсом сообщил сам себе этот факт, как если бы это было великое открытие. Но на самом деле он ещё никогда в жизни не был так «беотийски» невежественен, как в тот момент. Сказать, что мисс Ченселлор ранима всё равно, что ничего не сказать. Почему она так чувствительна и почему это так очевидно? Рэнсом мог бы радоваться, если бы ему удалось зайти достаточно далеко, чтобы разгадать эту загадку. Женщины, которых он знал до сих пор, выросли в том же мягком климате, что и он, и были далеки от тех проявлений, что он заметил в сестре миссис Луны, и за которые так поспешно пожалел её. Он любил таких женщин – не слишком много думающих, не чувствующих за собой ответственности за судьбу мира, которую, как он был уверен, чувствовала мисс Ченселлор. Если бы только они все были домашними и пассивными и не переживали из-за этого, и оставили публичную деятельность сильному полу! Рэнсом считал такое положение дел лучшим решением всех проблем. Здесь стоит напомнить, что он был очень провинциален.

Все эти соображения представились ему не так ясно, как я только что описал; они слились в нем со смутным состраданием, которое возбудил в его воображении вид кузины, и которое вскоре дополнилось ощутимым нежеланием узнавать её поближе, хотя очевидно было, что она неординарная личность. Ему было жаль её, но он внезапно осознал, что она безнадежна: вот в чем была её трагедия. А он вовсе не затем приехал на поиски удачи со скорбного Юга, который ещё довлел над его сердцем, чтобы наблюдать личные трагедии, по крайней мере, вне пределов его офиса на Пайн стрит. Он прервал молчание, повисшее после ухода миссис Луны, одной из тех учтивых речей, к которым всё ещё тяготеют обитатели Юга, и обнаружил, что ему вполне комфортно общаться с хозяйкой дома. Определив для себя, что она безнадёжна, он всем своим обхождением постарался развеять её смущение. Её большим преимуществом для карьеры, которую она сама себе прочила, была способность при определённых условиях проявлять неожиданную смелость. Она успокоилась, поняв, что её гость немного своеобразен. Судя по его манере говорить, не было ничего удивительного в том, что он сражался на стороне южан. Она ещё не сталкивалась с такими экзотическими персонажами, а ей всегда было уютнее рядом с чем-нибудь неординарным. Обычные житейские вещи наполняли её тихой яростью, что было вполне естественно, поскольку, по её мнению, почти всё обычное было устроено несправедливо. Теперь ей не составило труда спросить, останется ли он на ужин, – она надеялась, что Аделина передала ему её пожелание. Когда она была наверху с Аделиной, и им принесли его карточку, она почувствовала неожиданный и нехарактерный для неё порыв проявить к нему такую беспрецедентную благосклонность. Не было ничего менее свойственного ей, чем в одиночку развлекать за столом мужчину, которого она никогда прежде не видела.

Подобный порыв заставил её написать Бэзилу Рэнсому весной, когда она случайно узнала, что он приехал на Север и собирается открыть практику в Нью-Йорке. Ей было свойственно придумывать себе обязательства и ставить для своей совести сложные задачи. Сей чувствительный орган почти сразу же подсказал ей, что Рэнсом относится к старой рабовладельческой олигархии, которая, по её живым воспоминаниям, погрузила страну в пучину крови и слёз, и что, после всех сотворённых ими мерзостей, он не был достоин покровительства человека, все братья которого положили жизнь по велению Севера. Это напомнило ей, однако, что с другой стороны, ему тоже пришлось терпеть лишения и, более того, он тоже воевал и был готов пожертвовать жизнью, хотя этого и не потребовалось. Она не могла не испытывать огромного восхищения, граничащего с завистью, ко всем, у кого была такая возможность. Самым главным её секретом, самым большим тайным желанием была надежда однажды получить такую возможность и мученически умереть за идею. Бэзил Рэнсом выжил, но она знала, что из-за этого он познал горе. Его семья была разорена. Они потеряли своих рабов, своё имущество, своих друзей, связи и свой дом. Они испытали все тяготы поражения. Одно время Рэнсом пытался содержать плантацию самостоятельно, но на его шее всё это время висел камень сомнений, и он жаждал работы, которая привела бы его в другое общество. Штат Миссисипи казался ему безнадежным. Он передал остатки своего наследства в руки матери и сестёр, и в возрасте почти тридцати лет впервые оказался в Нью-Йорке, в своём провинциальном костюме, с пятьюдесятью долларами в кармане и неутолимым голодом в сердце.

Мисс Олив Ченселлор не могла знать, что всё это заставило молодого человека осознать, насколько он невежественен во многих отношениях, и поставить себе целью непременный выигрыш в игре с судьбой. Ей было достаточно того, что он «собрался», как говорят французы, принял свершившийся факт, признал, что Север и Юг стали единым неделимым государственным организмом. Родство Ченселлоров и Рэнсомов было не слишком близким, даже номинальным, и о нём можно было с лёгкостью забыть при желании. Они приходились друг другу кузенами «по женской линии», как писал Бэзил Рэнсом в ответе на её письмо, формальном и чересчур вычурном, как будто оба они принадлежали к королевской фамилии. Её мать хотела бы восстановить эту родственную связь, и только страх показаться излишне покровительственной по отношению к людям, оказавшимся в беде, удержал её от того, чтобы написать в Миссисипи. Она была бы рада помочь миссис Рэнсом деньгами или хотя бы одеждой, но не знала, как будет воспринято такое предложение. К тому времени как Бэзил приехал на Север, миссис Ченселлор не стало, Аделина была в Европе, поэтому Олив, оставшаяся одна в маленьком домике на Чарльз стрит, была вольна сама решать, что делать.

Она знала, что бы сделала на её месте мать, и это помогло ей принять верное решение. Её мать всегда надеялась на лучшее. Олив же всего боялась, но больше всего она боялась страха. Она страстно хотела быть благородной, но откуда возьмётся благородство, если не рисковать? Она взяла себе за правило рисковать при каждой возможности и вскоре с чувством унижения осознала, что сама она при этом всегда остаётся в безопасности. Для неё не было никакого риска в том, чтобы написать Бэзилу Рэнсому. В самом деле, едва ли он мог сделать что-либо, кроме как поблагодарить её, хотя и крайне высокомерно, за письмо, и заверить, что он приедет навестить её, как только его дело, которое он только что начал, приведёт его в Бостон. Он пришёл, исполнив обещание, но даже это не заставило мисс Ченселлор почувствовать какую-либо опасность для себя. Она увидела в тот единственный раз, когда взглянула на него, что он не придаёт особого значения таким вещам, которые для неё были одновременно спонтанным побуждением, принципом и вызовом. Он был слишком простым, слишком миссисипским для этого. Олив была почти разочарована. Она, конечно, не думала, что он будет поражен её неженственным поведением, мисс Ченселлор ненавидела этот эпитет почти так же сильно, как и его противоположность. Но у неё было предчувствие, что он окажется именно до такой степени добродушным и примитивным. Слаще всего на свете ей было соперничество, хотя нетрудно себе представить, что оно всегда стоило ей слез, головной боли или даже пары дней в постели. Но было не похоже, что Бэзил Рэнсом его выдержит. Нет ничего хуже разочарования от того безразличия с которым люди не соглашаются с вами. Но она меньше всего ожидала от него, что он с ней согласится. Да разве мог миссисипец с ней согласиться? Она не стала бы писать ему, если бы думала, что он согласится.

Глава 3

Он сказал, что будет счастлив поужинать с ней, если она примет его в таком виде, и Олив отправилась в столовую, чтобы отдать распоряжения. Оставшись в одиночестве, молодой человек оглядел гостиную, точнее две узкие длинные комнаты, которые вместе составляли одно помещение, и подошёл к окнам, из которых открывался чудесный вид на залив. Мисс Ченселлор имела счастье жить на той стороне Чарльз стрит, которая после полудня окрашивалась красноватыми бликами от заходящего солнца, рдеющего меж деревянных шпилей, мачт одиноких лодок и дымоходов пыльных фабрик. Вид показался ему очень живописным, хотя в надвигавшихся сумерках мало что можно было разобрать, разве что отражающиеся в тёмной воде огни, которые зажигались в окнах домов из неотёсанного камня, выходящих на левый берег залива, и впечатливших Рэнсома своей современной архитектурой. Он решил, что панорама, открывающаяся из окон, была даже слишком романтичной, и повернулся к комнате, освещенной теперь тусклым светом лампы, которую горничная поставила на стол, пока он любовался заливом. Чувство прекрасного у Бэзила Рэнсома было не слишком развито, и, хотя в детстве он был окружён роскошью, он никогда не придавал особого значения обстановке. Его представление о материальном комфорте ограничивалось стандартным набором: сигары, бренди, газеты и плетеное кресло из тростника, в котором можно удобно вытянуть ноги. Тем не менее, он никогда не встречал интерьера, более соответствующего понятию «интерьер», чем эта коридорообразная гостиная его новообретённой родственницы. Он никогда не оказывался в подобной атмосфере тщательно организованного уединения и среди столь огромного количества предметов, так много говорящих о привычках и вкусах их владелицы. У большинства людей, которых он знал до сих пор, вкусов не было вообще: у них были некоторые привычки, но не такие, которые требовали бы достойного обрамления. Он пока успел побывать лишь в немногих домах Нью-Йорка, и никогда до сих пор не видел такого количества украшений. Общее впечатление от комнаты он с удивлением определил как бостонское. Оно действительно очень походило на то, каким он представлял себе Бостон. Он всегда слышал, что Бостон – город высокой культуры. И сейчас эта культура присутствовала здесь – в столиках и диванчиках мисс Ченселлор, в книгах, которые лежали везде на маленьких полочках, похожих на подставки, как если бы это были не книги, а статуэтки, в фотографиях и акварелях, развешанных на стенах, в занавесках, скромно украшавших дверные проемы. Он осмотрел несколько книг и заметил, что его кузина читает по-немецки. И ощущения значительности этого достижения, как признака её превосходства, не умалял тот факт, что он сам освоил этот язык, знание которого требовалось для чтения немецкой литературы по юриспруденции, во время одного долгого и ужасно скучного лета, проведённого на плантации. Любопытным доказательством присущей Бэзилу Рэнсому природной скромности было то, что основным результатом знакомства с немецкими книгами кузины стал вывод о природной внутренней силе северян. Он нередко замечал её и ранее и даже говорил себе, что с ней необходимо считаться. Но только после долгих наблюдений он обнаружил, что некоторые северяне в глубине души так же сильны, как и он сам. Он был не первым, сделавшим это открытие. Он почти ничего не знал о мисс Ченселлор и приехал к ней только потому, что она ему написала. Он никогда и не подумал бы искать её, тем более что в Нью-Йорке ему было некого даже спросить о ней. Поэтому он мог лишь догадываться, что она всё ещё довольно молода и богата. Такой дом, так обставленный тихой старой девой, требовал значительного капитала. Насколько велики её доходы? – спрашивал он себя. Пять тысяч, десять тысяч, пятнадцать тысяч в год? Самая маленькая из этих цифр представлялась молодому человеку настоящим богатством. Он не был меркантилен, но у него была огромная жажда успеха, и он не раз думал, что скромный капитал мог бы помочь в его достижении. В юности он стал свидетелем одного из величайших провалов в истории, огромного национального фиаско, и оно оставило в нём глубокое отвращение к неэффективности. Он догадался, дожидаясь возвращения хозяйки дома, что она не замужем, богата, общительна, что доказывало её письмо, и в то же время одинока. На мгновение им овладела причудливая фантазия, что он становится партнёром этого процветающего предприятия. Он слегка скрежетнул зубами при мысли о том, насколько несправедливой бывает судьба. Это роскошное женское гнёздышко заставило его почувствовать себя сирым и убогим. Однако это чувство быстро прошло, так как вся культура Чарльз стрит не могла бы поколебать здравомыслия Бэзила.

Позже, когда его кузина вернулась, и они вместе спустились к ужину, он сел лицом к ней за маленький столик с букетом цветов посередине, откуда открывался совсем другой вид из окна. Она велела не задергивать шторы и обратила его внимание на сумеречную пустую реку, всю в пятнах от точек света. В этот момент он отметил про себя, что ничто не могло бы заставить его заняться любовью с подобной женщиной. Несколько месяцев спустя, в Нью-Йорке, в беседе с миссис Луной, с которой ему было суждено видеться довольно часто, он случайно упомянул этот ужин и то, как её сестра выбрала ему место за столом, и комментарий, которым она указала ему на преимущества этого места.