Бостонцы

– Тише, тише, – бормотал он время от времени. – Он придёт, дитя моё! Он придёт, просто позволь ему это сделать. Ты должна позволить духу войти, когда он захочет.

На мгновение он вскинул руки, чтобы избавиться от длинных рукавов плаща, которые спадали, скрывая кисти. Рэнсом отмечал про себя все эти незначительные и незаметные для других детали. Он увидел и ожидание на лице кузины, обращенном на юную пророчицу. В нём самом стало нарастать нетерпеливое раздражение, не из-за нравоучительного голоса, который ненадолго замолк, а из-за таинственных пассов Тарранта: они до такой степени возмущали Рэнсома, будто он сам чувствовал прикосновение его рук, которые, казалось, оскорбляли неподвижную девушку. Эти руки заставляли его нервничать, вызывали в нём беспричинную злобу, и он задавался вопросом, имеет ли этот торговец чудесами право на подобные манипуляции с собственной дочерью. Рэнсом почувствовал облегчение, когда Верена встала, отодвинувшись от отца и оставив его в тени, как если бы его часть представления была позади. Она стояла теперь со спокойным лицом и невидящими глазами, серьёзная и сосредоточенная и после небольшого промедления начала говорить. Она начала бессвязно, почти неслышно, как будто говорила во сне, и Рэнсом не мог разобрать ни слова. Всё это казалось ему в высшей степени странным, и он спрашивал себя, что сказала бы доктор Пренс, будь она здесь.

– Она просто собирается с мыслями, чтобы сделать доклад. Она выйдет из этого состояния в полном порядке, – сказал низкий голос гипнотизера.

Судя по всему, под докладом он понимал что-то своё. Но он оказался прав, и Верена совсем скоро очнулась, словно от сладкого сна, произведшего на неё столь странный эффект. Она вновь начала говорить – сначала медленно и осторожно, как если бы она прислушивалась к словам невидимого суфлёра, шепчущего ей отдельные фразы из-за кулис. Затем вдохновение вернулось к ней, и она полностью отдалась ему. В течение десяти минут, как показалось Рэнсому, хотя, он и потерял всякий счёт времени, публика вместе с миссис Фарриндер и мисс Ченселлор зачарованно внимала каждому её слову. Он пытался подсчитать после, как долго она говорила, и пришёл к выводу, что эта странная, страстная, абсурдная и пленительная речь длилась не менее получаса. Ему было совсем неважно, что именно она говорила, он меньше всего заботился о смысле её слов, понимая только, что вся речь была посвящена доброте и мягкости женщины, попираемой на протяжении многих веков железной пятой мужчины. Она говорила о равенстве женщин или даже об их превосходстве, в чём он не был уверен. Она говорила о грядущем дне женской консолидации и всеобщем сестринстве, основанном на любви и солидарности, и об обязанностях женщин по отношению к себе и друг к другу. Но даже предмет «доклада», по мнению Рэнсома, не смог испортить особой атмосферы. Вовсе не её слова, хотя она и сказала несколько впечатляющих вещей, производили такой эффект, а образ свежей, нарядно одетой девушки, чей порыв был столь чист и искренен. Когда ей удалось завоевать доверие, она открыла глаза, мягкий блеск которых только добавил очарования её выступлению. Эта речь пестрила фразами из школьного лексикона и грешила логическими ошибками, но была украшена вкраплениями красноречия и полётом фантазии, которые, действительно, могли принести ей успех в Топеке, хотя Рэнсому показалось, что, даже если бы выступление было гораздо хуже, результат бы не изменился, поскольку сила аргументов здесь не имела особого значения. Это была персональная выставка одного художника, и этот художник был уникален. Рэнсом догадывался, что в Бостоне были и другие круги, чей придирчивый вкус Верена могла оскорбить своим дерзким выступлением, но он чувствовал, что его собственную непреходящую жажду она сумела утолить. Он был упорным консерватором, и его ум был закалён против проповедуемых ею глупостей, вроде женских прав, равенства полов и суфражизма, который должен привести американских матерей в Сенат, но и это сейчас не имело особого значения. Она и сама не знала, что говорила, поскольку большая часть её мыслей принадлежала её отцу, и она могла бы с таким же успехом говорить о чём угодно. Но её природа требовала от неё высказываться в свободной юношеской манере нежным переливчатым голоском, потряхивая замысловатой косой, подобно наяде, поднимающейся на гребне волны. Казалось, её сокровенным желанием было угодить каждому, кто в этот момент был рядом, и она испытывала счастье при мысли, что ей это удалось. Я не знаю, был ли Рэнсом осведомлен о том, что эту черту часто приписывали мисс Таррант, намекая на её возможную поверхностность; он же предпочитал верить в то, что она была столь же невинна, сколь и прекрасна, и думать, что эту восхитительную вокалистку просто заставили исполнять скверную мелодию. И, действительно, как же красиво эта мелодия звучала в её устах!

«… конечно, я обращаюсь только к женщинам, к моим дорогим сёстрам; я не обращаюсь к мужчинам, потому что не жду, что им придутся по вкусу мои слова. Они делают вид, что восхищаются нами, но я бы предпочла, чтобы они меньше восхищались и больше доверяли нам. Я не знаю, что такого ужасного мы им сделали, что они устраняют нас от всяких дел. Мы слишком верили им, и я думаю, пришло наше время судить их поступки и заявить им, что наша изоляция не была добровольной. Когда я оглядываюсь на мир и на государственность, которую принесли нам мужчины, я спрашиваю себя, что об этом думают женщины, с молчаливого согласия которых всё это происходит. Когда я вижу страдания человечества и думаю о тех бедах, которыми каждую минуту полнится Земля, я говорю себе, что, если это – лучшее, чего сумели добиться мужчины в одиночку, почему бы им не позволить нам проявить немного участия и посмотреть, что из этого выйдет. Мы не смогли бы сделать мир хуже, чем он есть! Если бы всё это было делом наших рук, то мы бы не стали этим хвастаться! Нищета и невежество, болезни и преступность, агрессия и войны! Войны, войны, нескончаемые войны, всё больше и больше войн! Кровь и кровь – мир пропитан кровью! Возможность убивать друг друга из дорогостоящих и совершенных орудий – это лучшее, что они смогли изобрести! Мне кажется, мы смогли бы покончить с этим и придумать что-то другое. В мире так много жестокости, так почему бы не заменить её нежностью? Наши сердца переполнены ею, но она уходит впустую, пока армии увеличиваются, тюрьмы разрастаются и множатся человеческие страдания! Я всего лишь простая американская девушка, я многого не видела, и есть многое в этой жизни, чего я не знаю. Но есть вещи, которые я чувствую, словно я рождена чувствовать их, они звучат в моих ушах и встают перед моими глазами, когда я закрываю их. И то, что я вижу – это великое сестринство, которое могут создать женщины, если возьмутся за руки и возвысят свои голоса над жестоким стенающим миром, в котором так сложно добиться милосердия и справедливости. Мы должны заглушить своими устами этот стон слабости и страдания, и наш собственный голос должен стать проповедником нового мира! Для этого мы должны верить друг другу, быть честными, добрыми и великодушными. Мы должны помнить, что этот мир принадлежит и нам тоже, хотя мы никогда не предъявляли на него своих прав, и что ещё не окончательно решён вопрос о том, чему в этом мире править – ненависти или любви!»

Именно так молодая леди закончила свой монолог, который, казалось, не имел ничего общего с недавним магическим представлением и дался ей без видимого труда. Она повернулась и медленно подошла к матери, улыбаясь ей, как если бы та была единственным человеком в комнате; и на её белоснежном лице не проступило даже лёгкого румянца, а дыхание было ровным и спокойным. В её невозмутимости чувствовалась некоторая дерзость по отношению к присутствующим, на которых её речь произвела очень глубокое впечатление. Рэнсом вынужден был подавить смех, так комично и гротескно выглядело это невинное существо, стоящее перед компанией людей средних лет и говорящее с ними о любви – именно на этой высокой ноте она закончила своё выступление. Но это лишь добавило ей прелести и явилось ярким доказательством её чистоты. Она имела огромный успех, и миссис Таррант, которая прижала к себе дочь и поцеловала её, явственно почувствовала восторг зрителей. Они были очень взволнованны, и комната наполнилась шумом и довольными возгласами. Селах Таррант демонстративно разговаривал с соседями, медленно перебирая длинными пальцами и вновь поглядывая на карниз, как будто не было ничего необыкновенного в блестящем выступлении его дочери, которая никак не могла удивить его, видевшего её даже в лучшей форме и знающего, что всё это не имело к ней прямого отношения. Мисс Бёрдси смотрела на собравшихся со скрытым ликованием, и её большие дряблые щеки блестели от слёз. Рэнсом слышал, как молодой мистер Пардон сказал, что он знает партийных деятелей, которые, будь они здесь, наверняка захотели бы пригласить мисс Верену для участия в предстоящей зимней кампании. И ещё он добавил, понизив голос: «Они могут на ней неплохо заработать, если, конечно, она не сбежит». Что касается молодого южанина, то он не стал делиться с другими своим приятным открытием и думал только, сможет ли он обратиться к мисс Бёрдси с просьбой представить его героине вечера. Разумеется, не сразу, ведь он был столь же стеснителен, сколь и горд. Он знал, что был посторонним в этом доме и готов был ждать, пока другие выразят ей свой восторг и одобрение, которые для неё, разумеется, значат гораздо больше, чем всё, что он мог бы ей сказать. После всего произошедшего собрание заметно оживилось, и странное веселье, выражавшееся в громких голосах и разговорах, разлилось в нагретом воздухе. Люди передвигались гораздо свободней, и Верена Таррант мгновенно была скрыта от глаз Рэнсома плотными рядами своих новых друзей.

«Я никогда не слышала, чтобы люди высказывались в подобной манере», – воскликнула одна дама. На что другая удивилась, почему никто из известных им женщин до этого не додумался. «Это настоящий дар, без сомнений!» и «Они могут называть это, как угодно, но слушать её – одно удовольствие!» – эти добродушные реплики принадлежали двум мужчинам. И Рэнсом подумал, что, если бы таких мужчин было больше, то проблема разрешилась бы сама собой. Но вряд ли речь Верены могла привлечь многих – уж, слишком своеобразен был её стиль. Хотя, в этом своеобразии и заключался секрет её успеха.

Глава 9

Рэнсом вновь подошёл к миссис Фарриндер, которая осталась на своей софе вместе с Олив Ченселлор. Когда она повернула к нему лицо, он увидел, что она всё ещё под впечатлением. Её проницательные глаза сияли, на почтенных щеках горел румянец, и она уже приняла решение, как действовать дальше. Олив Ченселлор сидела неподвижно. Её глаза были направлены в пол с тем выражением напряжённой тревоги, которое бывало у неё в моменты особенной неуверенности в себе. Она не обратила внимания на приближение своего родственника. Он сказал что-то миссис Фарриндер, выражая своё восхищение Вереной, и эта леди ответила с достоинством, что нет ничего удивительного в том, что девушка так хорошо говорила – ведь её речь посвящена такой важной теме.

– Она очень изящна и прекрасно владеет языком. Её отец утверждает, что это врождённый талант.

Рэнсом видел, что ему не удастся быстро разгадать, что на самом деле думала миссис Фарриндер, и её притворство привело его к выводу, что она очень благоразумная женщина. Его не волновало, считает она Верену в глубине души попугаем или гением, но он понял, что она решила, что Верена может быть полезной для дела. На мгновение он почувствовал почти ужас, представив, что она возьмёт девушку в оборот и уничтожит, сделав одной из своих кликуш. Но он быстро прогнал это видение, обратившись к своей кузине с вопросом, как ей понравилась мисс Верена. Олив не ответила. Она сидела с опущенной головой и продолжала сверлить ковёр серьёзным взглядом. Миссис Фарриндер посмотрела на неё в ожидании ответа и затем безмятежно заметила Рэнсому:

– Вы высоко цените красоту женщин с Юга, но приехали на Север, чтобы увидеть истинное женское изящество. Мисс Таррант одно из сокровищ Новой Англии – то, что я называю идеалом!

– Я уверен, что после бостонских дам, ни один из примеров женской красоты меня не удивит, – ответил Рэнсом, с улыбкой глядя на кузину.

– Она, похоже, сильно потрясена, – пояснила миссис Фарриндер, понизив голос, хотя Олив всё ещё была глуха ко всему.

В этот момент к ним подошла мисс Бёрдси. Она хотела узнать, не согласится ли миссис Фарриндер выразить признательность от лица всех, кого сейчас так вдохновила мисс Таррант. Миссис Фарриндер ответила: о, да, она с удовольствием скажет пару слов, но сначала ей хотелось бы выпить стакан воды. Мисс Бёрдси сказала, что сейчас это устроит – одна из дам попросила воды и мистер Пардон только что пошёл вниз, чтобы принести немного. Бэзил воспользовался этой заминкой, чтобы попросить мисс Бёрдси оказать ему честь и представить его мисс Верене.

– Миссис Фарриндер поблагодарит её от лица присутствующих, но не станет благодарить от моего лица, – сказал он со смехом.

Мисс Бёрдси с величайшим расположением согласилась выполнить эту просьбу – ей очень польстил его интерес. Едва она собралась проводить его к мисс Таррант, как Олив Ченселлор порывисто поднялась со своего стула и предупреждающе положила руку на её плечо. Она объяснила, что ей пора уходить, и экипаж уже ждёт её. Также она надеялась, что мисс Бёрдси согласится проводить её до двери.

– Что ж, на вас она тоже произвела впечатление, – философски произнесла мисс Бёрдси, – похоже, никто этого не избежал.

Рэнсом почувствовал укол разочарования: он понял, что его собираются увести отсюда и, до того как он успел подавить это чувство, с его губ сорвалось восклицание – первое пришедшее ему в голову, которое могло бы заставить его кузину передумать:

– Как, мисс Ченселлор, вы собираетесь пропустить речь миссис Фарриндер?

В этот момент Олив посмотрела на него с таким выражением лица, что он едва узнал её. Зловещая как сама смерть, с распахнутыми глазами и красными пятнами, проступившими на щеках, она быстро пронзительным голосом задала ему вопрос, который прозвучал как вызов. Он мог ответить на эту внезапную вспышку лишь недоумевающим взглядом, и в очередной раз задался вопросом, что за игру затеяла с ним его родственница с Севера. Впечатлён ли он?! Надо полагать, что да! Миссис Фарриндер, которая бесспорно оказалась мировой женщиной, пришла на помощь ему или мисс Ченселлор и заявила, что очень надеется, что Олив не останется – слишком уж она взволнована.

– Если вы останетесь, я не буду говорить, – добавила она, – не хочу ещё и расстроить вас вдобавок.

И продолжила с нежностью:

– Если женщины чувствуют так же, как вы, разве я могу сомневаться, что мы найдём выход?

– О, да я думаю, мы без проблем найдём выход, – пробормотала мисс Бёрдси.

– Помните о Бикон-стрит, – добавила миссис Фарриндер. – Воспользуйтесь своим положением – вы должны разбудить Бэк Бэй!

– Я уже по горло сыта Бэк Бэй! – свирепо сказала Олив.