Бостонцы

– Оставьте нас – только вдвоём – на год, и я подпишу вам ещё один, – с этими словами она отдала ему полоску бумаги, чувствуя, что сама миссис Фарриндер не сделала бы этого так же неуклюже.

Селах посмотрел на чек, на мисс Ченселлор, снова на чек, на потолок, на пол, на часы, и снова на мисс Ченселлор. Затем чек исчез под полами его плаща, и она увидела, что он прячет его где-то в недрах своей странной персоны.

– Что ж, если бы я не был уверен, что вы хотите помочь ей развить талант, – заметил он и умолк, пока его руки всё еще шарили где-то вне поля зрения, и наградил Олив широкой безрадостной улыбкой.

Она уверила его, что он может не переживать на этот счёт. Больше всего на свете она желала помочь Верене развить её талант. Девушке нужен простор для развития.

– Да, это как раз то, что ей нужно, – сказал Селах. – Это даже важнее, чем привлекать толпу. Большего мы от вас и не просим. Просто дайте ей следовать своей природе. Не правда ли, все беды человечества происходят от излишней зажатости? Не накрывайте её крышкой, мисс Ченселлор, пусть льётся через край! – и вновь Таррант подчеркнул эту просьбу, эту метафору, странным неуловимым движением челюсти.

Он добавил также, что ему ещё предстоит утрясти этот вопрос с миссис Таррант, но Олив ничего на это не ответила. Она лишь взглянула на него, стараясь придать своему лицу выражение, которое дало бы ему понять, что его здесь больше не задерживают. Она знала, что с миссис Таррант ничего не надо утрясать. Верена говорила, что мать готова пожертвовать ею, если это будет ей во благо. К тому же она догадывалась, и вовсе не благодаря Верене, что миссис Таррант будет не против получить скромную денежную компенсацию, так что не стоило опасаться, что она закатит сцену, если Таррант явится домой с чеком в кармане.

– Ну, я верю, что ей есть куда расти, и что вы сможете добиться всего чего хотите. Я думаю, путь к этому будет недолгим, – с этим достойным наблюдением он поднялся со своего места, собираясь уходить.

– Это не недолгий путь. Это очень-очень долгий путь, – довольно жёстко ответила мисс Ченселлор.

Таррант был уже на пороге. Он замер, немного смущенный её пессимистичностью, так как сам был склонен видеть прогресс и просвещение в розовом свете. Он никогда не встречал никого настолько серьёзного, как эта, так неожиданно полюбившая его дочь, конкретная и прямолинейная молодая женщина, чья жажда нового дня была преисполнена такого извращённого пессимизма, и которая, являя собой образец честности, решила подкупить его и поставить свои странные условия. Он не представлял, на каком языке с ней говорить. Кажется, ничто не могло умиротворить женщину, в таком тоне говорящую о движении, которое лучшие умы уже признали многообещающим.

– Что ж, думаю, здесь есть свой резон… – пробормотал он робко и скрылся с глаз мисс Ченселлор.

*d'enouement – развязка (фр.)

**prot'eg'ee –протеже (фр.)

Глава 20

Она надеялась, что не скоро увидит его снова, и всё указывало на то, что так оно и будет, если они продолжат общаться посредством чеков. Она достигла полного взаимопонимания с Вереной, и та согласилась оставаться в доме подруги столько, сколько та захочет. Она лишь сказала, что не может бросить мать, но тут же получила ответ, что этого вовсе не требуется. Она будет свободна как ветер и сможет приходить и уходить, когда захочет, и проводить с матерью часы и даже дни, если миссис Таррант потребуется её внимание. Всё, чего просила Олив, это чтобы она считала Чарльз стрит своим домом. Это не требовало особых усилий, так как к тому моменту Верена и без того была во власти её очарования. Возможно, мысль об очаровании Олив вызовет улыбку у читателя, но я использую это слово в его буквальном смысле. Её чувствительная подруга сплела вокруг неё такую прочную сеть зависимости и власти, что Верена вынуждена была поддаться очарованию их великого совместного предприятия с живым и искренним энтузиазмом. Успех, который прочил ей отец, теперь был гарантирован, ведь она могла расти, развиваться, и имела полную свободу действий. Олив видела эту разницу, и вы можете себе представить, как она радовалась ей. Раньше в основе отношения Верены к их делу были девичьи грёзы, любопытство и сочувствие. Она позволила Олив руководить ею, потому что та обладала более сильной волей и лучше понимала, какие им нужно ставить перед собой цели. Кроме того, Верену привлекло её гостеприимство, возможность открыть для себя новые социальные горизонты и любовь к переменам. Но теперь девушка искренне разделяла взгляды, которые они должны были вместе отстаивать, она горячо верила в них, и постоянно думала о том, что им предстоит сделать. Её участие в союзе двух молодых женщин уже не было пассивным. Потому Олив вполне могла сказать себе, без угрызений совести, что Верена оставила мать ради благородного и священного дела. Справедливости ради, стоит отметить, что она оставила мать очень условно, так как целые часы проводила в звоне, грохоте и толкотне, разъезжая между Чарльз стрит и старым пригородным коттеджем родителей. Миссис Таррант вздыхала и корчила гримасы, больше обычного кутаясь в свою шаль и говоря, что не уверена, что справится одна, и что большую часть времени, пока Верена отсутствует, ей не хватает самообладания даже на то, чтобы ответить на звонок в дверь. Она, конечно же, не могла пренебречь возможностью принять позу человека, который пожертвует самым дорогим ради социального прогресса. Но Верена чувствовала иначе, и даже немного осуждала за это мать поначалу. Миссис Таррант не теряла надежды, даже сейчас, когда миссис Луна исчезла без следа, и серые стены должны были, по всей видимости, запереть двух молодых женщин на всю зиму, она не могла отказаться от мысли, что жизнь на Чарльз стрит должна помочь её дочери попасть в высшее общество. Её раздосадовал отказ дочери посещать вечеринки и отказ мисс Ченселлор устраивать их, но она умела ждать и считала, что, по крайней мере, мистеру Бюрраджу будет куда удобнее навещать её дочь в городе, где он проводил половину своего времени.

И действительно, этот богатый молодой человек часто навещал её, и Верена виделась с ним с полного одобрения Олив каждый раз, когда была дома. Они решили между собой, что не будут устанавливать в этом отношении никаких искусственных ограничений, пока у Верены не закончится «эта фаза». И Олив героически преодолевала своё беспокойство по этому поводу. Она считала в высшей степени справедливой необходимость пойти на уступки, так как Верена, несомненно, пошла на определённые жертвы, когда согласилась жить у неё. Олив была уверена, что она переедет навсегда, и была готова откупаться от Таррантов каждый год. Но она не должна была ограждать её от вступления в социальные связи. В соответствии с кодексом чести Новой Англии, дружба между молодым человеком и девушкой, несомненно, относилась к социальным связям. С течением времени мисс Ченселлор не нашла ни одной причины раскаиваться в своём решении. Верена не была влюблена. Она была уверена, что поймёт, как только это случится. Верена просто была очень общительна от природы, и Генри Бюррадж давал ей прекрасную возможность отдохнуть от жизни, посвящённой теперь общественному благу. Но при этом Верена была в безопасности, так как её дело занимало её больше всего на свете, и она была готова положить все свои способности, весь свой огонь на алтарь их великой цели. Олив всегда исчезала, едва появлялся мистер Бюррадж. Когда Верена пыталась пересказать ей разговоры с ним, Олив мягко останавливала её, говоря, что ей лучше знать об этом как можно меньше. Это заставляло её чувствовать себя возвышенной и благородной. К тому времени она уже знала, хотя, я и не могу сказать, откуда, ведь она не позволяла Верене ничего ей рассказывать, что за человек мистер Бюррадж. Он был немного претенциозен, слегка оригинален, наигранно эксцентричен, покровительствовал прогрессу, любил создавать вокруг себя таинственную атмосферу и производить впечатление, что он ведёт двойную жизнь, а также, скорее всего, был помолвлен с девушкой, имя которой держал в тайне, или же вовсе не имел никакой девушки. Естественно, ему нравилось производить впечатление на Верену.

– Он действительно очень интересуется нашим движением, – сказала однажды Верена. Но эти слова лишь рассердили мисс Ченселлор, которая, как нам известно, не допускала никаких исключений для участников великого мужского заговора.

В марте Верена сообщила, что мистер Бюррадж сделал ей предложение – очень настойчиво, умоляя хотя бы немного подумать, прежде чем дать ему окончательный ответ. Верена с явным удовольствием сказала Олив, что уверила его, что она и думать не желает об этом, и если он ждёт от неё чего-то подобного, то ему лучше больше не появляться. Он продолжил приходить, и Олив сделала вывод, что раз он решил согласиться с таким условием, то не очень-то и хотел жениться. Она решила, что он делал предложение почти всем девушкам, которым не очень нравился, просто чтобы добавить в свою коллекцию несколько смущённых вздохов, сомнений, алеющих щёк и отказов. Он бы очень пожалел, если бы ему пришлось породниться с семейством Таррантов.

– Я говорила тебе, что не выйду за него, и я не выйду, – сказала Верена подруге, надеясь, что честное выполнение этого обязательства подразумевает, что она заслужила большее доверие.

– Я никогда не думала, что ты это сделаешь, если не захочешь, – ответила на это Олив.

Верена не смогла на это возразить ничем, кроме блеска в глазах, который, впрочем, не смог, как и она сама, выдать, что на самом деле ей этого хотелось. Они немного поспорили, когда она дала понять, что жалеет его из-за пережитого фиаско, и Олив на это ответила, что он эгоистичный, тщеславный, избалованный и надутый тип, и это послужит ему уроком.

Олив решила, что им следует уехать в Европу этой весной. Год, проведённый в этой части света был бы очень полезен Верене и мог сослужить хорошую службу становлению её гения. Мисс Ченселлор нашла в себе силы признать, что в Старом Свете ещё сохранилось что-то хорошее и, более того, полезное для двух американок вроде неё и её подруги. Но это оправдание на самом деле не было искренним. Желание уехать было продиктовано в основном желанием увести свою спутницу подальше – подальше от навязчивых мужчин, пока она не утвердится окончательно в своих взглядах. Там, на чужом континенте, они станут намного ближе друг другу.

Ничто не омрачало хороших предзнаменований, которые сейчас окружали её и Верену Таррант. Они упорно учились. У них было огромное количество книг из Атенума и керосин для ночных бдений. Генри Бюррадж после того как Верена так мило и досадно отказала ему, уехал обратно в Нью-Йорк и больше не давал о себе знать. Они лишь слышали, что он нашёл укрытие под грозным крылом матери. Это Олив сочла крыло грозным, так как вполне представляла себе, как подействует на миссис Бюррадж весть о том, что её сыну отказала дочь гипнотизёра. Она должна была разозлиться не меньше, чем, если бы узнала, что его предложение было принято. Маттиас Пардон пока не начал мстить им посредством пера и прессы, но вполне возможно готовил громы и молнии. В любом случае, сейчас, в начале оперного сезона, он был больше занят интервью с ведущими оперными певцами и певицами, одну из которых описал в популярном журнале, как «милую маленькую женщину с детскими ямочками на щеках и игривыми жестами», – Олив была уверена, что только он мог написать подобное. Тарранты забыли о них с лёгкостью, которую приобрели благодаря доходам от их эксцентричной патронессы. Миссис Таррант сейчас наслаждалась услугами появившейся у неё «девушки», испытывая при этом гордость, что её дом много лет обходился без такого унизительного для обеих сторон элемента, как рабский наёмный труд. Она написала Олив, которой писала регулярно, хотя та ни разу ей не отвечала, что ей стыдно, что она пала так низко, но для её мятущейся души просто необходимо иметь возможность перекинуться словечком с кем-нибудь, пока Селаха нет дома. Верена, конечно, почувствовала перемену, которую ей попытались объяснить тем, что дела отца внезапно пошли в гору. Но она знала, что дела её отца могли пойти куда угодно, только не в гору, и в итоге догадалась об истинной причине. Впрочем, это нисколько не поколебало её спокойствия. Она считала допустимым, чтобы её родители получали разумное вознаграждение от её экстравагантной подруги, вместе с которой они собирались уничтожить женское бесправие, так же, как сама она пользовалась её необъяснимым гостеприимством. У Верены не было ни мирской гордости, ни традиций независимости, ни представлений о том, что сделано и что ещё предстоит сделать, однако одно в ней превращало эту естественную и милую неосведомлённость в достоинство – её глубоко укоренившаяся привычка никогда не требовать ничего для себя. У её подруги сложилось ощущение, что девушку невозможно обидеть, так как она настолько далека от привычных стандартов и свободна от привычки к самокопанию, что попросту не замечает ничего, что могло бы её задеть. Олив всегда считала гордость необходимой чертой характера, но отсутствие у Верены этого качества вовсе не делало её дух слабее. Она наводила блеск на домик в Кембридже, который всё ещё представлял собой подобие становища первых переселенцев, и Олив чувствовала, что пока она не пришла на помощь дочери этого дома, та была погружена в пучину страданий. Она готовила, и мыла, и подметала, и шила. Она работала усерднее, чем слуги мисс Ченселлор. Но всё это не оставило никакого следа ни на её личности, ни в её сознании. Всё чистое и прекрасное возрождалось в ней с невероятной быстротой, всё уродливое и скучное исчезало, едва коснувшись её. Но Олив была уверена, что, будучи такой, она заслуживает значительных компенсаций. В будущем она должна жить в роскоши, и мисс Ченселлор без труда убедила себя, что люди, занимающиеся интеллектуальным и высокоморальным трудом, к которым две молодые женщины с Чарльз стрит себя причисляли, заслуживают лучших материальных условий не только ради себя, но и ради всех страждущих женщин. Сама она была далека от сибаритства, и убедилась по долгу службы в Ассоциации благотворительных организаций, посещая улицы и трущобы Бостона, что не было такой мерзости, болезни и несчастья, которым она побоялась бы взглянуть в лицо. Но её собственный дом всегда был в идеальном порядке, она была патологической чистюлей и выдающейся деловой женщиной. Она сделала элегантность своей религией: дом, где царил абсолютный порядок, весь сиял и благоухал зимними розами. В такой приятной атмосфере Верена сама расцвела подобно цветку, если это вообще возможно для цветка в Бостоне. Олив всегда высоко ценила необычайную адаптивность своих соотечественниц, их способность моментально подстраиваться под любые перемены в окружающей обстановке. Но то, как подруга росла на глазах, оказавшись в окружении благ цивилизации, как она мгновенно впитала все тонкости и традиции, поразило даже её. Зимние дни в доме на Чарльз стрит проходили спокойно, и зимние ночи не прерывали этого спокойствия. У наших двух молодых женщин было множество обязанностей, но Олив никогда не одобряла обычая сновать из дома в дом. Большинство обсуждений на тему реформ и социальных проблем проходили под её крышей. Она принимала у себя коллег (она состояла в двадцати ассоциациях и комитетах) только в заранее условленные часы, которые должны были соблюдаться неукоснительно. Верена не принимала в этих процессах активного участия. Она присутствовала при них, улыбаясь, слушая, допуская изредка необычные, но не неуместные замечания, и в целом походила на красивую картинку, помещенную здесь для привлечения удачи. Её выход на сцену был ещё впереди, а пока им с мисс Ченселлор предстояла огромная работа по подготовке этого грандиозного прорыва.

Западные окна гостиной Олив смотрели на воду, отражавшую алые зимние закаты, низкий мост, ползущий на своих шатких опорах через реку Чарльз, пустынный пригородный горизонт, открытый и безлюдный по воле сурового времени года, жёсткую, холодную пустоту перспективы, дым, извергающийся из дымоходов и труб фабрик и магазинов Чарльзтауна, и указующий в небо перст молитвенного дома Новой Англии. Все эти неумолимо бесстыдные в своей нищете детали напоминали об олове, досках и мёрзлой земле, сараях и гниющих сваях, железнодорожных рельсах в грязных лужах и конках, следующих по этому скользкому полному опасностей пути. Верена считала этот вид прекрасным, и так и было, когда неприглядную картину заливал чистый холодный румянец заката. Неподвижный воздух звенел как хрусталь, небо сияло неповторимыми оттенками цвета, всё становилось ярче и красочнее перед тем, как окунуться в мягкие вечерние сумерки. В это время дня Олив с подругой обычно сидели у окна, наслаждаясь закатом, и глядя, как в небесах загораются точечки первых звёзд. Затем они отворачивались, рука в руке, с чувством, что зимняя ночь даже более жестока, чем тирания мужчин – отворачивались, чтобы задернуть шторы и зажечь огонь и приступить к чаю и разговорам о страданиях женщин, к которым Олив питала огромный интерес. И снежными ночами, когда Чарльз стрит накрывалась белым покрывалом, они изучали историю, стараясь отыскать доказательства того, что во все времена их пол находился в угнетённом положении, и что история человечества была бы не так ужасна, если бы женщин не так сильно притесняли. Верена была полна предположений, которые провоцировали у них дискуссии. Она чаще всего старалась обратить внимание на то, что многие женщины обладали большой властью, но не всегда распоряжались ею правильно, становясь жестокими королевами или расточительными любовницами королей. Все эти женщины и их проступки могли быть помещены между широко известными преступлениями Кровавой Мэри и частными интрижками Фаустины, жены добропорядочного Марка Аврелия. Если всё хорошее, что сделали мужчины в прошлом, было сделано под влиянием женщин, то вполне объяснимо, что именно мужчины могли быть причиной такого странного поведения облечённых властью представительниц противоположного пола. Олив видела, как мало книг прочла Верена, и как мало читали в доме Таррантов. Но сейчас девушка легко одолевала множество страниц, что ещё раз доказывало Олив, насколько одарённой оказалась её подруга. Она ничего не боялась, она умела множество разных вещей и в том числе умела учиться. Она быстро читала и безошибочно запоминала прочитанное: даже несколько дней спустя она могла повторить слово в слово пассаж, на который, казалось, едва взглянула при чтении.