Бостонцы

Это чувство не мешало ему считать, что женщины существенно уступают мужчинам, и он находил утомительным то, что они отказывались признать, сколько мужчины для них сделали. У него были весьма определённые представления об их месте в природе, в обществе, которое избавляло их от необходимости приносить кому бы то ни было вассальную клятву. Эту цену с готовностью платили благородные мужчины. Он признавал их права, которые состояли в праве требовать щедрости и нежности от сильного пола. Выражение подобных чувств было выгодно для обоих полов, и испытывать их было проще к женщинам, которые были добры и благодарны. Можно сказать, у него была более возвышенная концепция толерантности, чем у тех, кто желал видеть женщин среди законодателей. Когда я сказал, что он ненавидел активных и спорящих женщин и считал, что их мягкость и покорность были для мужчин вдохновением и поводом проявить себя с лучшей стороны, я описал состояние ума, который многие читатели, без сомнения, сочтут крайне незрелым. Однако оно помешало Бэзилу Рэнсому расставить точки над «i», как говорят французы, когда он постепенно осознал, что миссис Луна влюблена в него. Этот процесс начался задолго до того как он начал испытывать опасения. Он сразу понял, что она чрезвычайно фамильярная маленькая женщина – она быстрее, чем все, кого он знал, вступила с ним в отношения настолько близкие, насколько это было позволительно. Но так как он не считал её ни очень молодой, ни очень привлекательной, то не мог объяснить себе, почему ей пришло в голову выйти замуж – он не сомневался, что она хотела именно выйти замуж, – за безвестного и бедного миссисипца, которому нужно было вдобавок содержать женщин из его собственной семьи. Он не догадывался, что соответствовал тайному идеалу миссис Луны, которой нравилось поместное дворянство, даже не имеющее поместья, и которая всегда обожала мужчин с Юга. Своего родственника она считала хорошим, мужественным, меланхоличным и бескорыстным человеком, который согласится с её взглядами на общественные события, проблемы поколения и вульгарность современности. По тому, как он говорил, она видела, что он консерватор, и это же слово было написано на её собственном гербе. Она придерживалась этих взглядов из-за склада характера и одновременно в качестве реакции на экстремальные взгляды сестры, которые той привили какие-то ужасные люди. На самом же деле, Олив была выдающейся и проницательной женщиной, а Аделина представляла собой клубок противоречий и худшим её качеством была способность ошибаться в лучшую сторону. Она рассказывала Рэнсому об ущербности республик и о тревоге на лицах людей, которых она встречала, будучи за границей, об ужасных манерах продавцов и обслуги в той стране, о надежде, что «старые добрые семьи» всё-таки выстоят. Но он никогда не думал, что обсуждение подобных тем, которое в её устах выходило очень комичным, имело целью привести его к алтарю. Меньше всего он мог предположить, что она будет равнодушна к его нехватке средств, на которую он неоднократно намекал ей. Этот факт являлся плохим доказательством деликатности, и, напротив, заставлял её с удовольствием думать о том, что Ньютон, получил свою скромную долю наследства с условиями, которые доказывали, насколько дальновидным и великодушным был мистер Луна, так как он не включил в завещание ничего неприемлемого для неё, вроде вечного траура. В общем, так как, как я уже сказал, Ньютон имеет финансовую независимость, которая соответствует его характеру, а её доходов более чем достаточно даже для двоих, она может позволить себе роскошь завести мужа, который будет жить за её счёт. Бэзил Рэнсом не мог понять всего этого, но он всё же понимал, что миссис Луна не просто так пишет ему чуть ли не ежедневно записочки, в которых предлагает проехаться в парк в неурочные часы, и когда он говорит, что должен заниматься своим бизнесом, отвечает:

– Ах, чума на этот ваш бизнес! Я устала от этого слова – в Америке только о нём и говорят. Есть возможности обойтись и без бизнеса, если только вы согласитесь их принять.

Он редко отвечал на её записки, и ему крайне не нравилось, что, несмотря на свою любовь к формальностям и порядку, она ломилась в окно, если перед ней закрывали дверь. Поэтому он постепенно свёл свои визиты на нет. Когда я думаю о его привычке быть крайне вежливым и предупредительным с женщинами, я понимаю, что только очень серьёзные причины могли заставить его так холодно обойтись со своей не в меру дружелюбной кузиной. Тем не менее, когда он получил её укоризненное письмо, то после некоторых размышлений, сказал себе, что, возможно, был несправедлив и даже жесток, и легко поддавшись угрызениям совести, решил вновь наладить отношения.

Schoppen – кружка (нем)

Томас Карлейль (также Карлайл[1], англ. Thomas Carlyle, 1795—1881) — британский писатель, публицист, историк и философ шотландского происхождения, автор многотомных сочинений «Французская революция» (1837), «Герои, почитание героев и героическое в истории» (1841), «История жизни Фридриха II Прусского» (1858-65). Исповедовал романтический «культ героев» — исключительных личностей вроде Наполеона, которые своими делами исполняют божественное предначертание и двигают человечество вперёд, возвышаясь над толпой ограниченных обывателей. Известен также как один из блестящих стилистов викторианской эпохи.

Алексис де Токвиль (фр. Alexis-Charles-Henri Cl'erel de Tocqueville; 29 июля 1805, Париж, — 16 апреля 1859, Канны) — французский политический деятель, лидер консервативной Партии порядка, министр иностранных дел Франции (1849). Более всего известен как автор историко-политического трактата «Демократия в Америке» (2 тома, 1835, 1840), который называют «одновременно лучшей книгой о демократии и лучшей книгой об Америке».

table d'h^ote – табльдот, комплексный набор блюд, предлагаемый за установленную сумму

Глава 22

Когда он сел рядом с миссис Луной, в её маленькой задней гостиной, под лампой, он почувствовал, что уже намного спокойней, чем раньше, относится к тому давлению, которое она невольно оказывала на него. Прошло уже несколько месяцев, а он так и не приблизился к тому успеху, на который так надеялся. И он понял, что хотя это вовсе не так возвышенно и мужественно, как ему представлялось, но в конечном итоге, ему, похоже, придётся отступить, признав своё поражение. Миссис Луна как будто почувствовала что-то. Впервые в жизни она придержала свой язык. Она не закатила ему сцену, не потребовала объяснений, она приняла его так, будто они расстались только вчера, с налётом загадочной меланхолии. Возможно, она решила, что не добьётся от него того, на что надеялась, но сочла, что попытка остаться друзьями лучше, чем одиночество. Было похоже, что она хочет, чтобы он оценил её старания. Она была покорна и полна сочувствия, она ждала его, отодвинула экран, заслонявший огонь в камине, заметила, что он выглядит очень уставшим, и позвонила, чтобы принесли чай. Она не расспрашивала его о делах, не спрашивала, каковы его успехи. Его поразила эта сдержанность. Как будто она догадалась, почуяла своим неуловимым женским чутьём, что в профессиональном плане ему нечем похвастаться. Его простодушие не позволило усомниться в том, что она изменилась в лучшую сторону. Они сидели при мягком свете лампы, огонь в камине уютно потрескивал, все окружающие предметы выдавали прикосновение заботливой женской руки и тонкий вкус, а комната была прекрасно обставлена и украшена. Миссис Луна пожаловалась на то, что очень нелегко устроиться в Америке, но Рэнсом помнил, что такое же впечатление создалось у него в доме её сестры в Бостоне, и подумал, что у этих леди привычка жить в комфорте является семейной чертой. Зимним вечером здесь было лучше, чем в Немецкой пивной, у миссис Луны был превосходный чай, и сама хозяйка дома была почти так же мила, как актриса варьете. К исходу часа он чувствовал себя не то чтобы почти готовым жениться, но уже почти женатым. Ему грезились часы досуга, который для него заключался в изложении на бумаге мыслей о различных вопросах, с убедительностью, достойной стать выдающимся примером Южного красноречия. Ему доставило удовольствие подумать о том, что, если бы редакторы отказались печатать чьи-то произведения, этот кто-то мог бы без труда опубликовать их за свой счёт.

В какой-то момент он почти поверил в это. Миссис Луна была занята вязанием. Она сидела напротив него, по другую сторону от камина. Её белые руки делали резкое движение каждый раз, когда она захватывала петлю крючком, и её кольца сияли и вспыхивали в свете очага. Она сидела, склонив голову немного набок, открывая полную шею и подбородок, и её опущенные глаза, придававшие ей скромный вид, были сосредоточены на работе. На некоторое время воцарилась тишина, и Аделина, которая определённо изменилась в лучшую сторону, казалось, тоже чувствовала очарование этой тишины и не желала её нарушать. Бэзил Рэнсом был озадачен, и в то же время понимал, что дело тут нечисто. Он думал, – не это ли возможность получить лучшее от жизни? Он уже почти видел себя, чувствовал себя сидящим в этом кресле вечерами в будущем и читающим какую-нибудь интересную книгу в мягком свете лампы – у миссис Луны был талант создавать приятное освещение. Разве он не сможет так поступить, несмотря на преобладающие в современном обществе взгляды, и, взвесив все плюсы и опасности, не обращать внимания на неизбежную критику? Разве это не долг человека – жить в наиболее комфортных условиях из всех доступных? И чем дольше длилась тишина, чем дольше он обдумывал свой долг, тем больше убеждал себя, что законы нравственности требуют, чтобы он женился на миссис Луне. Она вдруг оторвала взгляд от вязания, их глаза встретились, и она улыбнулась. Он был почти уверен, что она догадалась, о чём он размышлял. Эта мысль поразила его внезапно, и поэтому он немного встревожился, когда миссис Луна сказала, как всегда, дружелюбно:

– Для меня нет ничего лучше зимним вечером, чем уютный t^ete-`a-t^ete при свете огня. Мы совсем как Дарби и Джоан. Как жаль, что чайник перестал петь!

Она произнесла эти слова с таким откровенным намёком, что он вздрогнул, – едва заметно, – но и этого было достаточно, чтобы развеять чары. И ему не осталось ничего, чем спросить в ответ, в этот самый момент, с холодным сдержанным любопытством, есть ли новости от её сестры, и как долго мисс Ченселлор собирается оставаться в Европе.

– О, вы и правда не высовывали носа из своей норы! – воскликнула миссис Луна. – Олив вернулась шесть недель назад. По-вашему, она могла бы долго там вытерпеть?

– Я точно не знаю. Я никогда там не был, – ответил Рэнсом.

– Да, этим вы мне и нравитесь, – ласково заметила миссис Луна.

– Я рад, что вам будет на кого опереться, когда меня с вами не будет, – продолжил Рэнсом. – Мне казалось, вы много думали о Европе.

– Так и есть, но ведь это не всё, – философски заметила миссис Луна. – Вам стоило бы съездить туда со мной, – заметила она внезапно.

– Любой бы уехал хоть на край света с такой неотразимой женщиной! – воскликнул Рэнсом, с интонацией, которую миссис Луна так не любила. Это была всего лишь вежливая фраза из арсенала южанина – даже его акцент становился сильнее, когда он говорил подобные вещи, – и она ни к чему его не обязывала. Она не раз думала, что было бы лучше, если бы он не был так же чудовищно вежлив, как англичане. Она ответила, что места её не интересуют, и её волнуют только новые начинания. Он не обратил на это никакого внимания и вернулся к обсуждению Олив, спросив, чем она там занималась, и многого ли она достигли.

– О, конечно, она всех очаровала, – сказала миссис Луна. – С её грацией, красотой и стилем, разве могло быть иначе?

– Но ей удалось найти сторонников, собрала ли она воинство, готовое выступить под её знамёнами?

– Я думаю, там она встретила немало сильных духом людей, немало старых дев, фанатиков и сварливых старух. Но я даже не представляю, чего она добилась – чего-то, что они называют «чудесами», я полагаю.

– Вы видели её, после того как она вернулась? – спросил Бэзил Рэнсом.

– Как я могла увидеть её? Я не жалуюсь на зрение, но всё же не могу видеть отсюда Бостон. – И затем, объясняя, что именно в Бостоне Олив сошла на берег, миссис Луна спросила, как он себе представляет Олив с её светскими привычками в компании представителей низших сословий. – Конечно, ей нравятся эти ужасные бостонские пароходы, почти так же, как нравятся простолюдины, рыжеволосые девчонки и нелепые доктрины.

Рэнсом помолчал немного и затем спросил:

– Вы имеете в виду ту довольно необычную молодую леди, которую я встретил в Бостоне год назад в октябре? Как же её звали? Мисс Таррант? Мисс Ченселлор всё так же хорошо к ней относится?