Бой за рингом

Тишина давила так, что, казалось, распухли уши.

Пожалуй, впервые у меня возникло сомнение: зачем я здесь? На душе было неспокойно, но виной тому скорее всего ненастная погода, затерянность и таинственность этого глухого подворья, откуда даже собаки сбежали.

Что он может мне сказать?

Что знал всю подноготную?

А почему он должен был мне докладывать?

Сомнения, конечно же, не укрепляли моей решимости, и она таяла с каждой минутой.

Я решительно пресек колебания, на ощупь двинулся по тропинке, осклизлой и крученой, на тусклый огонек.

Тяжелая, тоже вросшая в землю вместе с домом дверь была заперта изнутри. Звонка не нащупал и стукнул в набрякшую, мокрую доску раз, другой, но никто не спешил открывать, и я грохнул посильнее, потом затарабанил нагло и требовательно - испугался, что мне вообще не откроют: хорош я был бы тогда со своими сомнениями и выводами, со своими страхами и опасениями. Вот бы Салатко посмеялся над доморощенным Шерлоком...

Что-то кольнуло в сердце, когда я вспомнил Леонида Ивановича - в общем-то нарушал данное ему слово...

– Хто?
– раздался едва слышный, точно из подземелья идущий голос.

– Откройте! Мне нужен Николай.

– Хто?
– снова донесся голос с того света.

– Знакомый его...

За дверью исчезли звуки.

– Эй, да откройте наконец!
– заорал я и стукнул кулаком в доску так, что заломило в кости.

Дверь распахнулась неожиданно легко, точно провалилась вовнутрь. И увидел его - собственной персоной.

Лица не разглядел - оно скрывалось в тени, но голос выдал: он явно не ожидал увидеть меня и растерялся.

– Романько?

– Он самый.

– Ты один?

– Ты же меня не приглашал, потому без жены, - попытался я взять ерническо-шутливый тон, но он мне плохо удался.

– Шагай. Гостем, ха, будешь...

Я шагнул в темноту, дверь за мной тут же беззвучно возвратилась на место, и засов звонко ударился металлом об металл.

И двинулся на ощупь на свет и очутился в просторной - чуть не на всю избу - комнате с широкой печью-лежанкой в углу, в ней жарко горели толстые чурбаки. Тусклая настольная лампочка выкрасила белый круг на столе и... шприцы, стальной кювет для кипячения игл перед инъекцией, кучки какого-то желтого порошка, несколько сухих головок мака, тут же стояла и новенькая кофемолка, контрастировавшая своей чистотой и совершенством с грязной, замусоренной и засаленной крышкой стола.

На кровати под занавешенным окном, разметавшись во сне, спал худой, какой-то сморщенный парнишка, совсем еще юный, и рядышком в одной нижней рубахе, сквозь которую выпирали торчавшие сосками груди, безучастно сидела, точно грезила наяву, девушка с потным, каким-то растерянным лицом.

И только подняв взгляд, я обнаружил человека, скрывавшегося в тени, он стоял, прислонившись плечом к печи. Под два метра ростом, он, казалось, головой подпирал низкий потолок. Сухое темнокожее лицо, почти невидимые в глубоких, чуть раскосых глазницах глаза, мощный разлет плечей и длинные, свисавшие до колен, руки. Он или только пришел, или собрался уходить - был одет в светлую кожаную модную куртку со множеством молний, в светло-коричневые джинсы, вправленные в высокие, щегольские сапоги.

– Вот какой гость у тебя, Турок!

Хозяин, известный и мне под этим прозвищем, приклеившимся за ним еще со времен спорта за привычку по поводу и без оного вставлять: "Теперь я турок - не казак!"

– Сам не ожидал.
– В голосе Николая и впрямь сквозило неприкрытое удивление, если не растерянность.

– Как принимать будешь, Турок?
– Незнакомцу, кажется, доставляло удовольствие называть его по кличке.

– Да вот кумекаю, что их светлости предложить: "снежок" - гость-то высокий - или, может, мак для первого раза?

– Ладно, Николай, кончай травить. У меня к тебе есть несколько вопросов...

– Нет, это у нас...
– тот, у печки, подчеркнул голосом "у нас", есть к тебе вопросики. Не мы у тебя, а ты у нас в гостях!

– Что же это за вопросы?

– Первый такой: что знаешь о смерти Добротвора?

– Кто-то убил его, а решил изобразить самоубийство наркомана.
– Я пошел ва-банк.
– Ну, вроде тех, что под окошком вон прохлаждаются...

– Убил? А доказательства?

– Есть у меня и доказательства...
– Я блефовал.

Комната погрузилась в тишину, только постреливали дровишки в печи.

Этим-то заявлением и подписал я себе приговор, да сообразил поздно. А слово - не воробей...

– Что тебе еще известно?

– Не сомневайся, и о Семене - тоже.
– Мне отступать было некуда только вперед.

– О нем?
– В голосе Турка всплеснулся неприкрытый страх.
– Что с ним делать будем, Хан?

– Вытрясти и выбросить. Пожертвуешь хорошую порцию "белой леди".

Удар Турок сохранил, ничего не скажешь, - я не успел уйти от хука снизу и с раскалывающейся от боли грудью отлетел к печи...

"Вот ты и попался, старина... И никто ничем не поможет тебе, подумал я, отлеживаясь на сыром земляном полу. И какое-то ощущение пустоты лишало последних сил.
– Никто ведь не догадывается, куда это я забрался... Глупо... Толку - нуль, проку - еще меньше..."

Турок и второй - Хан - дело свое знали, нужно отдать им должное. Не убивали, сознания не лишали, но тело, мозг, каждая живая клеточка раскалывались, разламывались на части от боли - острой и не приглушенной беспамятством. Я догадался по их репликам, что они выследили меня, когда ездил к Салатко, ну, о том, что был у Марины Добротвор, и подавно знали, искали и не могли найти со мной контакт без свидетелей. Впрочем, сейчас необходимость в этом и вовсе отпала: они намылились смываться - далеко, сам черт не сыщет. Хан похвалялся не от глупости своей, ясное дело, а затем, чтоб поглубже достать меня, лишить внутренней силы, что еще как-то позволяла держаться, похвалялся, что как только закончат валандаться со мной, - на машину и в Харьков, а оттуда - билетик на самолет до Барнаула, ну, а дальше - там дом, горы и лощины, там свои: никто не продаст и не выдаст.

А мне припомнился далекий сентябрь - золотое бабье лето и отяжелевший от буйного урожая сад, притихший, словно напуганный собственным плодородием, этот сад и этот дом, где лежал я теперь, раздираемый болью, на глиняном, неровном и заплеванном полу. Мы - Николай, Ленька Салатко и я только что приехали после последнего старта чемпионата республики, где мне удалось наконец-то преодолеть барьер на двухсотметровке, и те несколько десятых секунды, вырванных в результате года упорной, умопомрачительной работы, переполнили счастьем и неизбывной верой в собственные силы. Николай (Турком мы его, чемпиона Украины, тогда еще не прозвали) - он с детства дружил с Салатко, учились в одной школе и, кажется, даже родились в одном доме на Рыбальском острове - зазвал к себе, к бабке на пироги с антоновскими яблоками.

Дом на Олеговской, сразу за поворотом, горделиво смотрелся на тенистую тихую улочку чистыми окнами и кустами герани в глиняных горшках с Житнего рынка, где с восходом солнца появлялись телеги из Опошни с незатейливой, но бесконечно прекрасной в своей простоте посудой. Лучи предвечернего теплого, но уже не жаркого солнца мягко золотили потемневшие от времени, растрескавшиеся доски веранды, ветви желтеющих яблонь и вспыхивали огнем в лакированных боках больших, с добрый кулак, антоновских яблок. Пахло горьковатой калиной, росшей за погребом, жужжали поздние пчелы, со стороны Днепра время от времени долетали низкие басовые гудки колесных пароходов, веяло покоем и совершенством жизни. И мы пили чай с вишневым вареньем и больше молчали, чем говорили, зачарованные, убаюканные этой красотой, собственным превосходством над другими, рожденным спортом, тренировками и поклонницами...