Боярыня
Шрифт:
«Лихо», — все еще повторяла я, когда возок влетел на мой двор. «Лихо, лихо!» Ржали лошади, толпились люди, и это была не моя челядь; первая, кто подбежала ко мне, оказалась Наталья с воплем:
— Ай, матушка, ну что ж долго-то так, ай, Афонька, дурень ты ленивый, дурень! За чем тебя, убоже, посылать! Поди, матушка, банька-то готова давно, а в доме твоем государевы люди рыщут! Мол, то приказ владычицы. Вон и дьяк этот! И тот, что в доме, весь важный, боярышень до слез же перепугал! Сказала бы ты им, матушка, куда же на женскую половину-то, ай!
— Позже, — сквозь зубы выдавила я. — Я в родах. В баню?
Ну пускай…
— А доктор? — уточнила я, когда Наталья,
— Ай? — удивилась она. — Матушка, идем, идем, вот ноженьки ставь сюда осторожнее… Да что встал, Афонька, иди помоги боярыне, дверь открой! Зачем доктор? Ты же здоровая!
При князе и дьяке — вон он стоит, на морозе, и смотрит на меня, как мне чудится, — с ребенком сделать ничего не посмеют.
Или я продолжала тешить себя иллюзиями, снова что-то успев позабыть.
В бане меня раздели, переодели в чистую рубаху, расплели косы. Пахло травами — мне тоже дали выпить отвар какой-то травы, и я сперва пыталась сопротивляться, потом решила, что им видней. Неизвестно, какой силы боли будут дальше, и если сработает анестезия, неплохо. Я ведь не первая, не подопытный кролик, все будет хорошо, обязательно будет хорошо…
Как ни странно, но суеты не было, как и посторонних людей. Мои девушки, одетые, им было жарко, но они стойко терпели, Наталья, еще одна женщина, мне незнакомая, которая всем в общем и распоряжалась. Она тоже меня осмотрела и — что меня бесконечно удивило — даже не поленилась определить раскрытие.
— Скоро уже, — кивнула она Наталье, а боль становилась все жестче и сильнее. Не то чтобы я не могла с ней пока справляться…
— Ты кричи, боярыня, кричи, — посоветовала повитуха, — крик, он помогает.
Правильно дышать в эти времена не умели и смотрели на то, что подсказывает сама природа? Крик напрягает нужные мышцы?.. Я поверила. Мне все равно больше ничего не оставалось.
— Наталья? — позвала я, когда очередная схватка отпустила. Уже ненадолго, я это знала. — Всех вон.
— Да что ты, матушка? — испугалась она. — Как вон?
— Молча. Оставь повитуху, сама останься, ну и… Марью позови.
— Она немощна, матушка.
— Наплевать, — отчеканила я и набрала в грудь воздуха.
Это, наверное, будет длиться вечно.
Наталья исполнила мой приказ, хотя, как я подозревала, все девушки остались в предбанничке. Марья, несмотря на возраст, стояла возле моей головы, утирала пот, давала пить. Не обошлось и без курьезов — опытные женщины никак не среагировали на то, что мой плотный завтрак, а может, и вчерашний обед, которого нынешняя я не помнила, потребовал выхода. Я потребовала фигурку Милостивой, но потом, понимая, что могу стиснуть ее слишком сильно и повредить, отдала ее, и Марья поставила ее на лавочку рядом со мной. Мне удавалось даже поспать — урывками, буквально минуту, потому что схватки следовали уже часто и сильно, я насчитала, если, конечно, не ошиблась, три за десять минут. Ошиблась, естественно, какие уж тут подсчеты.
Я спросила, сколько времени, но мне никто не ответил. Наталья высунулась в предбанник, крикнула девушкам, после сказала, что на улице темнеет уже. Я прикинула: где-то в восемь утра я покинула палаты, в десять самое позднее была во дворце, раз темнеет, уже часов пять… семь с половиной часов — это нормально?
— Марья? — выдохнула я. — Сколько еще?..
— Матушка, то кому ведомо? — удивилась она. — Ты лежи, лежи, кушать хочешь? Сейчас велю принести…
Мне казалось, что о еде я буду думать в последнюю очередь, но в мгновение ока я съела и мед, и орехи, и хлеб, и выпила огромную кружку воды. Появились
силы как ниоткуда, и я решила, что повитухи знают свое дело. Пусть без наук. Опыт, кому-то он стоил жизни, и его передавали из уст в уста, стремясь сберечь рожениц и детей как можно больше…Не всегда получалось. Да, не всегда.
Время тянулось от схватки до схватки. Перетерпев боль, выкричав ее — орала я теперь с наслаждением, убедив себя, что криком помогаю себе и ребенку — я улыбалась как блаженная, понимая, что я стала еще ближе к тому, чтобы назваться матерью. Чудо, в моей жизни случилось настоящее чудо, на которое я рассчитывать не могла. Я была благодарна за это — несмотря на то, что меня окружало и кто меня окружал.
Иногда я впадала в забытье. Организм брал свое или помогал мне, повитухи не вмешивались, чего-то ждали, я закрывала глаза и с началом схватки открывала их, вопя не столько от боли, сколько от ужаса — что случилось, я все проспала, я уже родила и моего ребенка нет, его у меня украли? Но нет, мой живот был при мне и схватки никуда не делись, становясь все беспощаднее, все сильнее…
— Ну, матушка, готовься, — торжественно объявила приглашенная повитуха. К нам зашла беременная Фроська — как я поняла, Наталья ее собралась обучать мастерству, но и сама она прислушивалась к указанием более опытной коллеги. — Готовься!
К чему еще, вяло подумала я, и в этот момент все перестало для меня существовать.
Мне казалось — меня заживо раздирают на части. Палач, они говорили — какой-то палач? Чем меня удивит мужик в окровавленных тряпках после того, как от меня ничего не осталось? Я как сквозь вату слышала повитух — они говорили теперь, что кричать нельзя, что надо что-то делать… что именно? Что они могут требовать, когда весь мир против меня — я не выживу? Кто-то давил мне на живот, кто-то шлепал по щеке, и все они мне мешали, мешали, мешали… что-то не так, я умираю, так не должно быть, не должно, ведь я только что восторженно кричала, ожидая появления ребенка на свет, а что сейчас, и у меня нет даже сил, чтобы спросить, узнать, я и слова забыла…
Перед глазами стояли пятна. Все растекалось, я задыхалась, и на какой-то миг я подумала — вот и все, мой сон кончился, я выхожу из комы, что же, это было забавно, но как же больно. Ах да, я была в месте, где врачи не сразу сообразят, что мне вколоть, а может, стоят, разводя руками, потому что нет у них необходимых средств… Это все, что от меня осталось: воспаленный разум и тело, которое меня добьет. Боль, которая пронзает острыми раскаленными штырями. Истерзанная, искалеченная, умирающая я и мечта, так и оставшаяся мечтой.
Мой ребенок.
«Мальчонку родит, так со двора его сразу же. Скажем, что мертвого родила»…
Нет. Нет-нет-нет-нет. Я не могу, не могу, не могу позволить случиться этому. Я должна немедленно справиться и прийти в себя. Вот на что они рассчитывали.
«…со двора его сразу же…»
Никто не отберет у меня ребенка. Моего сына или мою дочь. Я вынырнула из океана, глотнула воздуха. Марья и повитуха кричали мне что-то — не понимая что именно, я исполняла. Больно. Больно, но я живу.
— Ай, матушка! И еще! — взвизгивала Наталья, и я делала это «еще» — не зная что, но, видимо, правильно. — А теперь, ай, жди, матушка… И еще!..
Это. Закончится. Я переживу.
Мое тело мне не принадлежало. Мой малыш рвался ко мне через не меньшие боль и страх — я смогу, я сделаю, я справлюсь.
Все кончилось… после какой-то особой боли, выкинувшей меня в небытие. Свет померк, превратился в пятна, и одно из этих пятен, такое знакомое, стояло между моих расставленных ног и кричало…