Боярыня

— А что, матушка, — раздалось у меня над ухом знакомое вкрадчивое гудение, и я отчаянно, перепуганно заорала.

Дверь же закрыта. В кабинете закрыта дверь!

Глава семнадцатая

— Пимен! — заорала я, шарахнувшись в другой конец комнатки. Все прочие слова в его адрес я благоразумно проглотила.

— А кому быть? — обиженно прогудел он. — А мужики, то от ломовика Семихвостова приходили. Сынок его у нас на дворе народился. Баба-то дворовая, а сынка Семихвостов, говорят, выкупил, вольным будет. Вот и благодарил, что крепкий да…

— Я этому ломовику выдерну все семь хвостов, Пимен, и тебе… что-нибудь! — Пятеро, как же я пере… пугалась. Сейчас я уже прекрасно видела, как Пимен проник в кабинет, и больше было вопросов, как он протиснулся через низкую, узкую дверцу, соединяющую кабинет и библиотеку. — Как ты вообще пролез в эту дверь?

— Так, матушка, впервой мне, что ли? — пожал плечами он. — А там вон Фока Фокич подводы прислал, я Акашку разбирать отправил, али прикажешь самому?

— Что за подводы?

— Так люльки, столы… что в нашу поминальную трапезную заносить приказано.

— Да, — вспомнила я, — только напиши, что это «богадельня»… Слушай, Пимен… — Мне пока не до богоугодных заведений.

Да, не было никого лишнего в кабинете, когда мы с моим покойным мужем там сидели. Кто-то зашел из библиотеки… я должна была сразу это понять, ведь печь одна на две комнаты. И этот кто-то, кто бы он ни был, не вызвал удивления и подозрений ни у меня, ни у боярина. Совершенно свой человек.

Пимен мог войти и выйти, он умеет тихо ходить, но стал бы он рисковать, зная, что в трапезной возится Епифанька? В таком деле он не полагался бы на авось. Меня ударили, скорее всего, чем-то из трапезной — горшком, тарелкой, а Пимен с тарелкой, попадись он кому, привлек бы ненужное внимание. Или я подгоняю решение под ответ и именно Пимен задумал и реализовал это преступление в замкнутой комнате?

А сейчас напомнил мне, как оно совершилось?.. Пимен это расчет. Даже если случайно — не вяжется.

Я высидела еще три с лишним часа, когда пришел озабоченный дядька. Не знаю, о чем думал сам дьяк, но что сваты присмотрели себе пару сараев среди моих, тех, что за городом, и имели на них виды — бесспорно. Дядька мялся сперва, потом выложил — торговлю наладить, зерно хранить. Я вопросительно посмотрела на Пимена — тот взялся за дело.

Ночью я спала как убитая, обняв Кондрата, и мне снились подводы, лабазы, зерно и челядь, которая носилась с косами наперевес за Пименом и Акашкой. Оба бегали быстро, не уставая, даже бабы выдыхались быстрее, а я покорно ждала, пока они наиграются и начнут наконец работать. Черта с два — я так и проснулась, злая на всех холопов разом неимоверно.

После завтрака я хотела заняться школой, яслями и родильным домом, но меня опять ждал сюрприз.

Гонцам, принесшим плохие вести, рубят головы — но этот проворный юноша мог ничего не бояться: я бессильна была скомкать в кулаке разрисованный лист бумаги с приглашением на ассамблею по случаю праздника Пробуждения.

Все, что я сделала, это кивнула, изображая благодарность, и ушла в кабинет. У меня была масса дел, а Пробуждение… кто знает, когда ему время, в приглашении даты не было. Меня ждали поставщики, какой-то граф — я молилась, чтобы хоть этот пришел не свататься, парочка баб, которых Марья откопала где-то зачем-то… Я положила приглашение так, чтобы при случае озадачить им Пимена, и позвала сначала графа. Самое паршивое лучше отложить на потом, чтобы не портить себе настроение, но не тогда, когда это паршивое трясет титулом.

Граф был импозантен, молод, обаятелен и не собирался ни на ком еще раз жениться. Коротко представившись, он властно протянул руку — сопровождавший его секретарь передал ему сложенный документ.

— Ознакомьтесь, боярыня, — сухо предложил граф, — плачу задаток за первых тридцать пациенток сразу, как вы это подпишете. С моей стороны — оплата всех расходов и трудов ваших повитух, с вашей стороны — здоровые матери и здоровые дети. И — как там это ваше новое заведение называется?..

Я быстро, но внимательно просматривала документ. Граф Воротынский-Удельный на постоянной основе предлагал мне принимать в повивальном доме его девок и баб. И размещать на такой же постоянной основе, как в интернате, народившихся младенцев на воспитание сроком на три года.

— Сколько… сколько душ у тебя? — выдавила я, не поверив своим глазам. Может, он приписал лишний нолик?..

Граф, возможно, по новой манере обращался ко мне на «вы», я же уже настолько привыкла «тыкать», что переучиваться не желала. У меня, богатой вдовы и владелицы огромных угодий, было шесть тысяч душ, согласно сведениям Пимена. И, как уверял все тот же Пимен, это баснословно много.

— Двадцать три тысячи без малого, — ответствовал граф. — Баб на сносях у меня каждый год под тысячу бывает, — добавил он с небрежной гордостью, будто сам был этим сносям причиной. — Сейчас готовы опростаться тридцать, к осени их будет сотни две. Зимой, боярыня, холопье дело понятное и приятное, осенью самая страда, а бабы кормят да младенцев за стогами кладут — бабе что, одним больше, одним меньше, а я холопов новых теряю. Так что за заведение у вас? Я его выкупаю.

— Я его не продаю, — я поправила выбившиеся из-под кики волосы, задумчиво потерла висок. Посмотрела на сумму — большая. Не то чтобы я свободно ориентировалась в ценах, но… — Но младенцев твоих приму, граф. Около ста, больше мест у меня нет.

Граф помотал головой.

— Этого недостаточно.

Я его понимала. Но. Двести, триста малышей в яслях — немыслимо, мне нужно человек пятьдесят персонала, и в теории я могла набрать и обучить людей, но помещение? Оборудование?

— Пимен!.. За Фокой Фокичом пошли, живо! — приказала я, как только борода показалась в двери. — И Марью ко мне сию же минуту!

Марья оказалась занята с новой роженицей, и пока мы с графом ждали еще и купца Разуваева, успели накидать план яслей… три, четыре, пять заведений по городу. Часть мест займут графские холопчата, остальные — младенцы «со стороны». Граф был красив, богат и крепко женат — на последнее наплевать, а вот количество помещений, которые он готов был мне выделить, не могло не радовать. Масштаб моих преобразований начал пугать меня саму, интерес влиятельных лиц кидал в дрожь. Я не предполагала, что клиентами станут аристократы, но знала, какие риски это влечет.

— Погоди, Фока Фокич, — остановила я засобиравшегося домой купца уже поздно вечером. — Погоди, под моей крышей заночуешь… Сядь. — Мой озабоченный тон его насторожил. — Нужно нам с тобой покумекать. Сколько холопка стоит?

— А смотря какая, матушка-боярыня Екатерина Кириловна! Какая десятку, а какая и пятьдесят. Думаешь, а ежели она возьмет да помрет?..

Я кивнула. Мне предстояло внятно, коротко и очень убедительно сформулировать еще одно новшество.

— Надо в плату за пребывание в повивальном доме включать некую сумму, которая покроет стоимость умершей роженицы или родильницы, — проговорила я, — а также и за младенца. Смотри, купец, добавим по три полтины за каждую, это за десяток баб выйдет тридцать полтин, если у нас из десяти рожениц одна помрет, то десятку выплатим, пятерку еще оставим…

Свои слова я сопровождала росчерками на бумаге. Фока Фокич внимательно следил, как перо выводит каракули, и никак не комментировал. Не понимает?..

— Если, правда, две помрут, — вздохнула я, — но как тут угадать?..

Слухи о моих начинаниях расползлись слишком быстро и достигли не тех ушей, и я не знала, хорошо это или плохо. То, что я задумывала как уютное ламповое заведение для немногочисленного количества нуждающихся баб, внезапно для меня самой приобрело размах с серьезными вложениями и большим количеством инвесторов — это и крупные риски. Не то чтобы я была профессиональным менеджером, но знала — именно так прогорало большинство. Чуть не рассчитаешь силы, чуть ступишь на новый рынок — каюк. Но у меня, похоже, не было выбора: на определенном этапе продавать идею нельзя, ее и так и так похерят спустя годы, но по крайней мере какой-то срок она проживет в первозданном виде и всходы даст, а дальше — время покажет…