Брачные узы

— Папа, как видно, придет только завтра. А потом я перевезу коляску и все необходимое, что скажешь. В самом деле, будет лучше, если ты посидишь недельку у родителей. И тебе легче, и для ребенка хорошо!

Говоря так, он посматривал искоса на Фреди, пытаясь понять, какое впечатление производят на него эти слова. Фреди же продолжал улыбаться самому себе, как будто вовсе и не слушал. Спустя несколько мгновений он очнулся:

— Вот как! Младенец переедет к нам. То-то будет потеха…

Гордвайль повернулся к нему всем корпусом.

— Что значит потеха? — спросил он испуганно, однако готовый к бою.

— Просто потеха и все тут. Такой ребеночек то и дело вопит, будто ты хочешь сделать ему что-то плохое… То он голоден, то просто так орет, хе-хе…

В Гордвайле встрепенулось яростное желание врезать кулаком в рожу шурину, стереть с нее эту несносную, наглую ухмылку. Каждое его слово казалось Гордвайлю намеком на какую-то иную, потаенную мысль, мысль дурную, которая прямо не выражалась в значении произнесенного слова, но проступала за ним, пробиваясь сквозь щели явного его смысла. Находиться здесь дольше стало для Гордвайля невыносимым. Он поднялся с места. Ему хотелось бежать от этого человека, но он сдержался. Наоборот, снова сел. Как бы то ни было, подумал он, следует его остерегаться.

— Чем ты занят теперь целыми днями, Фреди? — спросил он с деланным равнодушием, глядя тому прямо в глаза.

— Да ничем. Такая жара — все время потеешь. Работы нет, денег ни гроша. Иногда еще ездим купаться.

Опустив глаза вниз, Гордвайль наткнулся взглядом на ботинки шурина, покрытые таким толстым слоем пыли, словно тот отшагал пешком много верст. Зрелище этих покрытых грязью ботинок почему-то вернуло Гордвайлю душевный покой. И только сейчас он с ясным сознанием воспринял запах йода и карболки, рассеянный в воздухе, тот особый запах больницы, словно выражение ее души, данное в обонянии, который всегда вызывал в нем какое-то тягостное чувство. Гордвайль окинул взглядом все пространство обширной палаты и увидел, что часть посетителей, сидевших меж белых железных коек, уже собирается уходить. На его часах было без десяти минут четыре. Гордвайль встал: он хотел еще раз взглянуть на ребенка перед уходом. Tea по-прежнему сидела на койке, спустив на пол ноги, засунутые в серые больничные тапочки. Он сказал, что ей неплохо бы лечь, чтобы не слишком утомлять себя, но она не послушалась и не двинулась с места. Тогда он поцеловал ее на прощанье и вышел. Фреди тоже встал и пошел вслед за ним. В коридоре Гордвайль хотел попрощаться с шурином.

— Нет, я с тобой. Хочу посмотреть на ребеночка.

Гордвайль был не в силах отказать ему. Но на этот раз задержался около кроватки ребенка только на минуту. Фреди встал чуть поодаль и склонил свое тощее длинное тело над заснувшим ребенком, на лице его вновь появилась прежняя легкая улыбка. Такая поза сообщила ему какое-то сходство с хищной птицей, нависшей над своей добычей. Гордвайль произнес:

— Ладно, пойдем уже!

Во дворе Фреди спросил:

— Ты сейчас не занят? Могли бы провести пару часов вместе.

— Мне нужно поехать на Мариа-Хильферштрассе. Есть там одно дело. И потом еще съездить в пару мест.

— Отлично! Я могу поехать с тобой куда угодно. У меня полно времени. Есть у тебя деньги?

— Нет. Только на проезд.

Гордвайль весьма сожалел, что у него нет денег. Будь они у него, он мог бы отделаться от Фреди, ссудив его небольшой суммой. Но оказалось, что у Фреди хватило денег только на то, чтобы сопровождать его повсюду. Выхода не было. Напрасно Гордвайль шел по солнцу в слабой надежде, что спутнику станет жарко и он откланяется. Жара никак не влияла на Фреди. Он молча вышагивал на своих ногах-ходулях рядом с Гордвайлем, который был почти вдвое ниже его. Теперь уже стало жарко Гордвайлю, и он вытер платком вспотевший лоб. Нечего делать, нужно было принять приговор судьбы. Он перешел в тень, шурин последовал за ним. Они подошли к остановке и стали ждать трамвая. Продавцы газет кричали о вечерних новостях, о новостях «последнего часа, в шестичасовом выпуске». Их голоса, словно скрежет ржавого железа, действовали на нервы и еще больше усиливали муки жары. «Презренное занятие — продажа газет!» — подумал Гордвайль немного отстраненно, поднимаясь на подножку трамвая. Фреди продолжал молчать в продолжение всей поездки. Потом он остался ждать на улице, а Гордвайль вошел в мебельный магазин. Переговоры продолжались минут двадцать: Гордвайль долго выбирал. Он хотел, чтобы у его сына была удобная коляска отличного качества, самая удобная коляска самого отличного качества. Наконец он выбрал одну, показавшуюся ему лучшей, не заметив, что она во всем походит на коляску доктора Оствальда, кроме цвета: эта темно-синяя, та же, что стояла дома, — черная. Он приподнял ее, легкая как пушинка, не то, что та, настоящий грузовик, с места не сдвинуть… Обещал добавить десять шиллингов, как потребовал продавец, привезти завтра в полшестого и коляску, и деньги, а тогда уже и скажет, куда послать новую. (Поскольку ему пришло в голову, что можно сразу отослать ее в дом тестя и избавить себя от лишних хлопот.) Сделка завершилась, таким образом, к взаимному удовольствию обеих сторон, и Гордвайль покинул магазин в совершенном восторге. Казалось, в один миг его оставили все сомнения в собственном отцовстве, как будто оно было подтверждено самыми вескими доказательствами, в которых невозможно усомниться… Сейчас все точно было его: ребенок, коляска, Tea — вне всяких сомнений!.. Лицо его светилось внутренней радостью. Тем временем он совершенно забыл о существовании шурина. Но тот все еще ждал. Прислонившись к фонарному столбу напротив, он не сводил глаз с двери, следя за ней как настоящий сыщик. Но отчего-то теперь его общество ничуть не мешало Гордвайлю. Напротив, он даже обрадовался, увидев Фреди, словно тот стал свидетелем подлинных его свершений… Подошел прямо к нему.

Тот сказал с легкой укоризной:

— Твое дело немного затянулось. Но ничего, время есть.

Гордвайлю нужно было зайти к доктору Астелю занять немного денег. И поскольку не было ни малейшей надежды застать его дома раньше шести, то и причин для излишней спешки не было, и они медленно пошли по направлению к Рингу. Пройдя несколько шагов молча, Фреди вдруг спросил:

— А зачем тебе, собственно, ребенок?

Гордвайль даже остановился, на мгновение уставившись на Фреди изумленным взором, словно тот сошел с ума.

Фреди объяснил:

— Я имею в виду, как можно испытывать любовь к такой мелкоте? Ни плоти, ни души — совсем ничего!.. Забава для глупых женщин. А подумаешь, что люди жизнь отдают за это, да еще прежде, чем оно появится на свет, — абсолютно непонятно!

— Мне кажется, ты немного болен. Ты не понимаешь самых естественных и самых простых вещей.

Фреди вынул из нагрудного кармана пиджака пару сигарет, одну для себя, другую для Гордвайля, закурил и, зашагав дальше, продолжал:

— Что же тут естественного? Ничего, по крайней мере, если говорить о мужчинах. Ну женщины — ладно! Это их предназначение! Но мужчины! Откуда эта любовь?! Я так совершенно не уверен, что она не поддельная в самой своей основе. Что можно чувствовать к такой ничтожной малости?! Что до меня, так я вообще не переношу мелких животных.

— Твое отношение наверняка еще изменится со временем. В зрелом возрасте.

— Нет, не думаю! — спокойно ответил Фреди, улыбаясь своей особенной улыбкой. — Да я и не женюсь никогда. К чему? Этого добра и так предостаточно. Как ни поверни, через полчаса она тебе уже абсолютно не нужна. Зайдем выпить пивка, у меня еще есть несколько грошей. Потом они наводят смертную скуку. Ты скажешь: любовь! Все выдумки и вздор! Ничего такого в действительности нет! Что тут можно любить?! Почему только эта? Одна исключительная! Да какая разница? Не та, так другая — все они одинаковые!..

Они оказались перед маленькой пивной, и Фреди затащил Гордвайля внутрь. Сели к деревянному темно-коричневому столу, и официант поставил перед ними две кружки холодного пива с шапкой белоснежной, как свежевыпавший снег, пены.

— Счастье, что в мире есть такое пиво, — сказал Фреди, утолив первую жажду. — Вот на этом и стоит человечество.

Спустя минуту он вернулся к прежней теме:

— Возьмем, например, тебя самого: что такого особенного ты увидел в Тее, чтобы жениться на ней? Тебе именно она нужна? Да она бы и так с тобой спала, ручаюсь! Она мне сестра, конечно, но плевать на это! Я тебе удивляюсь, ты ведь не дурак — к чему все это? Ну побыл с ней раз, другой — и хватит! Мало женщин в мире? Таких, как она, пруд пруди. Я бы на твоем месте и одного дня не стал бы с ней жить!

— Э, да ты завзятый женоненавистник, — рассмеялся Гордвайль. — Вот уж не знал!

— Женоненавистник? Вовсе нет. Не ненавистник и не почитатель. Я только стремлюсь к покою. Потерять душевный покой из-за передника — да ни за что! К тому же ведь все можно получить по дешевке, без всяких обязательств! А скука — у тебя, что ли, ее нет? Чем ты, к примеру, можешь заняться с ней после? — он сделал глоток и закончил решительно: — Нет! Меня им не заполучить для таких игр!

— Но не все же такие, как ты. Есть и другой тип людей.

— Я таких презираю! У них голова растет не из того места. Они заслужили свою судьбу и достойны ее. Эх, хорошо!

Помолчали.

— Послушай, Рудольф, может, оставим все это к чертям и махнем за границу?! Во Францию, в Америку, в Бразилию — не важно куда! Мне все здесь уже обрыдло! Город, люди, родители — все-е! А на дорогу как-нибудь можно насобирать. Зачем тебе Tea с этим червяком? Оставь ты их, ради Бога! Что, не найдешь себе другую такую красотку? Найдешь! Обещаю тебе! Если уж нельзя пожить в большом мире, так хоть посмотрим на него одним глазком! Другие люди, другая жизнь, события, приключения! Тут же можно сдохнуть от скуки! А деньги найдутся! Для меня уж точно, а может, и тебе перепадет. Да много и не надо. Поедем сначала во Францию, в Париж, а там видно будет.