Братья

— Кто?

— Открывай, маманя, родственнички с подарками, — сказал Крючковатый, — да живей там!

— Ишь, деловой! — проворчал тот же голос, и дверь распахнулась.

— Деловой и есть, — весело сказал Крючковатый, подхватывая сумки и протискиваясь в дверной проем. Владик вошел за ним со своим чемоданом, прихлопнув дверь спиной, и увидел молодую темноволосую женщину в легком халатике, небрежно накинутом на плечи.

— А-а-а! — игриво улыбаясь, сказала женщина. — Это ты, Мишаня? Счастливым будешь! Не узнала я тебя…

— Выдь-ка! — Крючковатый дернул своим острым подбородком в сторону Владика.

Владик вышел, постоял на площадке. Он чувствовал, как снова, словно там, в сарае Шеста, наваливается на него, надвигается серая тяжелая безысходность. И, боясь, пугаясь, как бы не захватила она его, вскрикнул вдруг, рванулся и, спотыкаясь, почти не касаясь перил и стенок, помчался вниз. Вылетел из подъезда, пересек улицу, едва не попав под какую-то легковушку. Ничего не видя, раскинув руки, летел к своему единственному спасению в этом мире, к теплому, родному, ставшему таким близким детскому дому. Сам того не понимая, Владик убегал от самого себя, от страшной опустошающей раздвоенности души своей.

Он понял cразу, что Крючковатый втянул его в очередную грязную историю. И теперь проклинал и ненавидел себя за это.

Дверь в кабинет Марьсильны была приоткрыта. В любое время суток ребята могли зайти сюда, не спрашивая разрешения. Однако Владик не решился. Из кабинета явственно доносились голоса.

— Ну что вы, Спиридон Академыч, — убеждала Марьсильна, — я считаю, воспитатель обязан ежечасно творить добро. Воспитывать добром! Доброе наше отношение только и рождает ответное доброе отношение у ребенка к миру, к людям…

— У большинства наших детей искалечены души, — тихо сказал Спиридон Академыч, — как вылечить их, Мария Васильевна? Любая доброта тут бессильна! Стойкую нравственную глухоту — вот что получили и получают мальчики и девочки от своих родителей. Беда. После войны, когда я рос в детдоме, наши души были оглушены, омертвлены болью. Мы потеряли родителей, но мы знали, что они погибли за святое дело. У нас оставалась нравственная опора, которая нам давала силы жить дальше. У большинства нынешних детдомовцев этой духовной опоры нет. Чем дышать им, как жить? Остается, пожалуй, единственное и самое сильное средство — искусство. Рисование, музыка, кино, театр. Искусство поможет перебороть все то гнусное, страшное, что успело поселиться в их душах, сердцах, умах…

Владик на цыпочках, будто его могли услышать, отошел от двери. Он ничего не сказал Светке, тем более Павлику.

На следующий день Павлик с Владиком рисовали этюды в самом дальнем углу парка. Здесь и отыскал его Крючковатый.

— Эй! — негромко, но повелительно окликнул он.

Владик, передав блокнот Павлику, подошел. Крючок, не здороваясь, протянул несколько смятых денежных бумажек.

— За работу! — буркнул он.

— За какую работу? — притворился Владик.

— За такую, — хмыкнул Крючковатый, — за чужие вещички из чужой квартирки!

— Не надо мне ничего! — сказал Владик, отталкивая деньги обеими руками. — Не надо. У меня свои есть. За эти бумажки менты меня сразу заметут.

— Тебя и так заметут, ежели меня слушать не будешь, — Крючковатый ухмыльнулся и спрятал деньги в карман.

— Почему это? — тихо спросил Владик.

— Потому. Следов не надо оставлять, — сказал Крючковатый, — я же в перчатках был, а ты голыми руками работал!

— Не работал я! Не грабил! — крикнул Владик.

— Тище, ты, сука! — прошипел Крючок. — Зря шумишь. Теперь мы с тобой одной веревочкой… Понял? К вечеру готов будь. В семь. У почты! И чтоб без глупостей! Коли сболтнешь — кончу и следов не оставлю. Понял? Покеда!

Владик стоял как оглушенный, ничего не видя и не слыша. Очнулся от испуганного крика Павлика.

— Владик! Кто это? Он еще придет сюда? Скажем Марьсильне, чтобы она прогнала его! Видишь, я его нарисовал! Какие глаза страшные!

— Да-да, скажем и прогоним, — рассеянно отвечал Владик, глядя на портрет Крючковатого, нарисованный Павликом.

«Зачем я живу? — спрашивал он себя. — Зачем? Кому я нужен? Мамке? Так ведь она и трезвой не бывает, а по пьянке и себя не помнит. Где уж ей. Батяня давным-давно на том свете крылышками машет! Брату Федьке тюрьма — дом родной. Не до меня! Всем не до меня… Все кругом гады. — Тут он споткнулся — все эти Филины и Крючки! А Марьсильна? А Павлик со Светкой? А прачка и Академыч? Они что — тоже «такие»? Разве Марьсильна требовала когда-нибудь от меня честного-пречестного слова, что я больше не буду нарушать детдомовские порядки, не позволю себе ничего такого, не подведу? Нет! Она просто разговаривала со мной о жизни, о мамке, как с равным. Она как-то даже сказала мне, что все мы нужны Родине. А что такое — Родина? Дед Павлика защищал Родину на войне… У меня тоже был дед. И мой дед воевал в каком-то Афгане! Я его не помню, потому что дед умер, когда я был еще маленький. Но осталась его военная медаль в ящике комода. Она всегда лежала там. Странно, мамка всегда по пьянке выбрасывала все, что ни попади под руку, но эту цветную железку хранила и даже иногда плакала, разглядывая ее. Почему? Может в ней все дело? Какая неведомая сила скрыта в ней? Если даже мамку эта сила трогает…»

Владику жарко стало от этих мыслей. Он почувствовал, что это воспоминание о деде, которого он смутно помнил, вдруг будто разбудило новые, таинственные, до поры дремавшие в нем силы и мысли.

«Дед защищал Родину. Я много раз слышал эти слова в школе, но никогда не придавал им никакого значения. Защищать Родину, быть нужным Родине. Неужели Родина — это та обшарпанная комнатенка с малюсенькой прихожей, где мы жили с моей мамкой? Или она — это детский дом, где я живу теперь? А может, она во мне самом, где-то… внутри? Нет! Это что-то очень большое! И я нужен ей! Я — Владик Кораблев! А зачем? Что я сделал для нее? И сделаю? Да, конечно, сделаю… Я войду сегодня вместе с Крючковатым в чужую квартиру, чтобы ограбить ее, потому что я смертельно боюсь «филинов» и «крючков», которые таскают меня, как слепого котенка, за шиворот. Они тыкают меня мордой в любое дерьмо, в какое только захотят! А я терплю… Я, Владик Кораблев, — терплю!

— Владик! Почему ты молчишь? Мне страшно! — дергая его за рукав, говорил Павлик. — Идем отсюда!

— Идем, — медленно отходя от своих мыслей, сказал Владик и добавил: — Запомни, малыш, никогда не води дружбы ни с «филинами», ни с «крючками», а води дружбу с хорошими людьми!

Павлик лишь осторожно кивнул.

Крючковатый нажал на кнопку звонка, подождал, прислушиваясь, не спеша вставил отмычку в замок.

— Эй, Крючок паршивый! — неожиданно звонким голосом крикнул Владик, отскакивая в сторону. — Отойди от двери, гад! А то хуже будет! Ну!

Крючок вздрогнул и обернулся.

— Зря орешь, — медленно овладев собой, сказал он, — зря! Я думал, ты стоящий парень, а ты сучонок паршивый. На попятную, значит, пошел? Ну-ну! Дальше-то что?

— А то! — так же громко продолжал Владик. — Не носильщик я тебе больше и не слуга! Ищи дураков в другом месте! Понял?

— Понял, — тяжело ухмыльнулся Крючковатый, и Владик увидел в его руке тускло блеснувшее лезвие ножа. — Продал, паскуда позорная!

Владик бросился к двери соседней квартиры, лихорадочно надавил на кнопку. Тишину прорезала глуховатая трель звонка.

— Зря, — с деланным сочуствием проговорил Крючковатый, надвигаясь на Владика, — зря тренькаешь. Дачники здесь проживают, в выходные на природе цветочки нюхают. Так что никто тебе не поможет. Молись, сука! — со страшной силой прошипел он, делая бросок вперед.

Владик уклонился. Нож со свистом пропорол воздух. Теперь у Владика появился шанс — полсекунды, не больше, для броска на лестницу. И тут, незнамо откуда, вывернулся Павлик. Владик замер.

— Не тронь! — слабым от волнения голосом крикнул Павлик. — Не тро-о-о-онь!