Бродяга

Ступени вновь потревоженно загудели. Ходить обычным шагом детина, как видно, не умел. Из двери напротив показалось покрытое красными пятнами личико Анастасии. Евгений Захарович посмотрел в ее ненавидящие глаза, не удержавшись, подмигнул.

###Глава 10

Проспал он страшно. Не заведенный с вечера будильник мстительно промолчал, да и вряд ли Евгений Захарович его бы услышал. Сон оказался оглушающим, как смерть, и совершенно не освежил. Снился гогочущий, без конца хлопающий его по плечу Трестсеев. Евгения Захаровича волокли в соседнюю лабораторию, где на обшитом стальными листами стенде расстреливали книги современных и не очень современных авторов. "Представляешь, вот этот трехтомник -- насквозь из мелкашки!
– - блажил Трестсеев.
– - А Чехова из "Калашникова" пытались, из "Сайги" -- и хоть бы хны. Только малость о

бложку поцарапали. Классика -- она, понимаешь, всегда классика... Эй, вы куда! Эй!.." Сорвавшись с места Трестсеев понесся за лаборантами, волокущими на стэнд его собственный трестсеевский труд. "Это нельзя! Это запреща-а-аю!.." Узнав в выставляемом на стэнд произведении мучивший его столько дней литературный труд, Евгений Захарович запрокинул голову и захохотал. "Это нельзя! Эй!..
– - обернувшись, Трестсеев погрозил ему кулаком.
– - Чего смеешься? Ты там, между прочим, тоже значишься! Шестнадцатым или семнадцатым..." Евгений Захарович захохотал пуще прежнего, едва выд

авил сквозь смех: "Ну уж нет! Не примазывыайте!.." В эту самую секунду лопнул выстрел, и пыльным переполненным кулем сознание Евгения Захаровича спихнули в гулкий подвал, притворив сверху люком, накрыв плотным шерстяным половиком. Потянулась душная дрема, и лишь к часам десяти в "подвале" забрезжили первые лучики света, первые робкие звуки коснулись сонного слуха. Кое-как приподняв скрипучие доски, скомкав половики, он выкарабкался наружу -в явь, в знакомую до отвращения квартирку.

В туалете он долго сплевывал накопившуюся за ночь горечь, яростно протирал глаза и виски, а после, отвернув оба крана, прямо в трусах забрался в свой малолитражный бассейн. Вода едва сочилась. Евгений Захарович приготовился ждать долго и терпеливо. Странное дело, -- голова была ясной, тело же вязло в похмельной слабости. Кроме того, его начинало трясти, и он не без оснований опасался, что окоченеет, так и не дотянув до благостного комфорта. Ванна грозила превратиться в подобие саркофага для перепившего хозяина. К счастью, до этого не дошло. Пробудившись, труб

ы бешено зафырчали, и брызнувший поток в мгновение ока наполнил несостоявшуюся усыпальницу горячей водой. Жизнь таким образом дала очередную отмашку к старту, и, царапая по груди и спине ногтями, Евгений Захарович поприветствовал ее блаженными всхлипами. Первую серию своих жизненных передряг он уже просмотрел, вниманию предлагалась вторая, и он не возражал.

Не вылезая из парящего логова, Евгений Захарович наскоро побрился и, повозив во рту зубной щеткой, вяло попытался сообразить, что же следует предпринять в связи с опозданием на работу. Мысли лицемерно потыкались друг в дружку, изображая активность, после чего разбрелись по углам, предоставив право действовать наобум. Вместо них неожиданно замаячили образы вчерашних сотоварищей, и, закрыв глаза, Евгений Захарович расслабленно улыбнулся...

Большинство удивительных событий начинается с пустяка, с самого тривиального факта. Роль подобного пустяка суждено было сыграть эмалированной кружке. Мало кто поверит, что обыкновенная металлическая посудина способна соединить столь различных людей -- пусть даже на один вечер, на одну-единственную ночь. Но факт есть факт: компания собралась, компания поочередно представилась хозяину, компания полюбила Евгения Захаровича всем сердцем и душой. Коньяк, хранящийся в холодильнике, оценили по достоинству, а вскоре каждый из сидящих в тесной кухоньке без ко

лебаний отворил шлюзы своего внутреннего и сокровенного, внеся посильную лепту в разгорающуюся беседу.

О, русские маленькие кухоньки! Какие жаркие костры вы способны распалять, какие страсти разжигаете! И никогда не сравниться вам по уюту ни с чем заграничным, ибо дело не в площади, не в обоях и не в содержимом холодильника. Дело в стране и людях. Дело в случайных и удивительных эмалированных кружках!.. Евгений Захарович был до корней волос русским и все же в очередной раз поразился, с какой быстротой и легкостью он отыскал в этом мире друзей. Милые и добрые, они сходу поняли его душу, как не понял бы ни один психотерапевт, позволив вволю выговориться и всласть

поругаться. Мужественное их сочувствие как бы вторило его бранным словам, багровые лица выражали бесконечную поддержку его бесплодным исканиям. И когда в свою очередь они излили свое накипевшее и наболевшее, он, озаренный, вдруг понял, что в сущности они одной крови -- сирые братья сирых времен, что жить им всем на одной планете и дышать одним воздухом...

Уже далеко заполночь один из гостей, выйдя на минутку, вернулся через час, сумев раздобыть пару ядовитого цвета бутылок, а впридачу к ним беззубую, громко и весело сквернословящую старуху. Заседание продолжалось на той же маленькой кухоньке, и вместе враз они вдумчиво и возбужденно говорили о разном, тем не менее все понимая, ласково и часто кивая, не забывая чокаться и произносить тосты. Понимали даже мужичка Исаакия, очень похожего на гнома, шагнувшего на кухню, казалось, прямо из сказки, из дремучих болот и лесов, вывалянного в мусорной шелухе, помятого

и улыбчивого. Слушая его грустную тарабарщину на птичьем языке, застольщики почтительно умолкали, и вместе со всеми умолкал Евгений Захарович, внимая голосу гнома, словно мелодии неизвестного инструмента. Речь говорящего состояла в основном из звуков и междометий. Смысл заключался в интонации, слова служили лишь декоративным фоном. Как только гномик доигрывал тревожащую его мысль до конца, общая беседа возобновлялась.

В основном жаловались на жизнь и судьбу. И это не было нытьем, -количество бед и несчастий представляло собой предмет особой гордости. Повествуя о жизненных тяготах, рассказчик тем самым демонстрировал собственную стойкость. С таким же успехом можно было бы живописать марку купленной машины, метраж квартиры улучшенной планировки. Не смог удержаться от жалоб и Евгений Захарович. А больше ему и нечем было похвастать перед своими новоиспеченными друзьями. Врать он умел, но не любил, и потому рассказывал о проспекте и черных шарах, уничтожаемых еженедельн

о на чердаке, о мрачных институтских коридорах и тоске, окутавшей планету Земля, о своем желании убежать в глушь, чтобы жить с медведями и росомахами, питаясь кедровыми шишками и лесными ягодами.

Вполне возможно, что рассказывал об этом не он, а кто-то другой, но все в этом застолье удивительно перемешалось, страдания одного складным образом переплелись с надеждами другого, радость рождала ответную печаль, и это воспринималось, как должное. Разум Евгения Захаровича существовал отстраненно, тело умерло или почти умерло, -- жил только язык, заплетающийся и уставший, изнемогающий от неутолимого дружелюбия.

– - Жатвы много, братцы! Ой, много! Делателей мало, -- время от времени горестно восклицал детина.
– - Автомобиль, братцы, прет в наступление... Вот оно, значит, как, на фиг...

Гномик Исаакий лучезарно щурился и кивал. Нежно-салатная сопеля поблескивала над его губой, и каждый раз, глядя на него, Евгений Захарович машинально тянулся за платком, но почему-то не находил карманов и удрученно сникал.

– - Скоро до Луны пустят лифт, а на Марс протянут канатную дорогу, -плакался детина.
– - Думаете, в правительстве не знают? Знают, братики мои, все знают! И помалкивают... Потому как солнце для них шестеренка, а галактика -коробка передач...

Безымянный человек с опухшим лицом, предположительно, рядовой труженик села, печально и многотрудно кивал. Он сидел справа от детины и двумя руками изо всех сил держался за стол. Когда голова у человека превышает шестидесятый размер, да еще распухает от винных паров, ужиться ей на плечах становится непросто. Она валится то вправо, то влево, и надо обладать недюжинной силой воли, чтобы не дать ей скатиться на стол, а того хуже -- на пол. Подобной силой воли труженик села обладал. Более того он участвовал в разговоре, по-простецки называя Евгения Захаровича Ко