Бродяга

похожий на Пашкин, печально выводил: "Как на тоненький ледок выпал девичий пушок. Эхма!.. Девичий пушок!.." Евгений Захарович похолодел. Вспомнилось старое, неизвестно где услышанное слово: "скызился". Раньше оно смешило, сейчас ему было не до смеха. Мир вокруг него именно СКЫЗИЛСЯ!

Вдобавок ко всему громко и пискляво кто-то заговорил за окном -- окном, делающим скрипучие попытки самостоятельно приоткрыться.

– - ..над городом оно еще ничего. Башка, правда, трещит от миазмов. И мухи какие-то кровянистые, злые. Пищеварение от них неважное -- сплошные поносы...

– - А ты на болото летай. Там с кормами вольготнее.

– - Может, оно и так, да ведь там под каждым кустом двустволка очкастая сторожит. Стрелков, как комарья. Разве что еще на деревья не лезут.

Евгений Захарович повернул голову к окну, в немом изумлении приоткрыл рот. На пятнистом от помета карнизе сидел жирный, лоснящийся голубь, а напротив него, поджав под себя перепончатые лапы, расположился тощий утенок. Почти по-человечески почесав крылом спину, утенок губошлепо забубнил:

– - А гадких сколько развелось! Куда ни плюнь, -- всюду они. Только и тех бьют, не жалея.

– - Что верно, то верно, -- поддакнул голубь.
– - Бьют, кол им в глотку! Наслаждаются первоинстинктом... Мало на них ангин с энцефалитами. Грипп им надо придумать! Особенный какой-нибудь! Чтобы ни одна холера таблеточная спасти не могла, -- он равнодушно стрельнул оранжевым глазом в сторону сидящего в кабинете человека.

– - И ведь какую жизнь себе устроили! Мы на крышах да на морозе, а они у телевизоров. И ходить на своих двоих отвыкают. Колеса им подавай.

– - Да это бы ладно, но ведь охотятся! Вот, что противно!

– - Разве ж это охота?
– - голубь вздохнул.
– - Живодерня одна. Пачками вышибают из строя! Ты посчитай, сколько подранков с сиротами остается! Охренеть можно!..

– - Эй!
– - неуверенно позвал Евгений Захарович.
– - Может, хватит?

Голубь покосился на утенка.

– - Ишь!.. Возражает чего-то!

Утенок согласно прищелкнул клювом, сердито завозился на поджатых лапах.

– - Хватит ему... А чего хватит, сам не знает. Перепугался, работничек! А вот зарубеж надувать -- не пугается. Сказали писать -- и пишет. Писатель!

– - Они сейчас все писатели. Особенно по части диктантов, -- подхватил голубь.
– - Пишут и пишут!.. Ни тебе хлебушка птичкам, ни ласки. Все свиньям скармливают, то бишь -- опять для себя же. А нас, крылатых, -- все больше из поджигов, да из рогаток. Одно слово -- интеллигенты!

– - Это точно. Вчера летел над киоском, -- язвительно закрякал утенок, -- и тоже одного интеллигента наблюдал. Возмущенный такой стоит и вещает продавщице: "Не ну-ка возми-ка, а нате-ка возьмите-ка".

– - Прямо так и сказал?

– - Ну да! Я сразу скумекал: ерундит, значит, эрудит.

– - Что скажешь, -- молодец!..

– - Хватит!
– - гаркнул Евгений Захарович и врезал ладонью по столу. Так врезал, что подпрыгнул на месте пухлый проспект и испуганно замерла трепещущая авторучка. Евгений Захарович и сам себя испугался. Вдохнув поднявшуюся над столом пыль, громко чихнул. Пыли взметнулось еще больше, а птицы, оставив на карнизе парочку блеклых перьев, улетели.

Наваждение прошло. Трубка лежала на своем положенном месте, в дверь деликатно постукивали ботинком. Чуть погодя, заглянула Пашкина голова.

– - С кем это ты там, гражданин начальник?

– - Да...
– - Неопределенно протянул Евгений Захарович.
– - Лоботрясов одних пугнул.

– - Ты с этим поосторожнее. А то там Костик бутербродом подавился. По всей комнате куски раскашлял.

– - Скажи ему, что больше не буду.

– - Да черт с ним, не помрет... Мы тут Юрику трансформатор в портфель сунули. Килограммов на восемь. Пойдешь глядеть, как он домой почапает?

– - Не знаю...

– - Ну, смотри, -- Пашка исчез, дверь захлопнулась. Но ненадолго. Скрипнули половицы, и в кабинет развязной походкой вошел Трестсеев.

– - Черт-те что с этими телефонами! Говорил, говорил, а, оказывается, не с тобой, а с какой-то бабенкой. И она, главное, тоже ничего понять не может. Объяснила, что мужу звонила. Мужу! Как же, как же! Знаем мы этих мужей!..
– Трестсеев оглядел кабинет и снизил голос до заговорщицкого шепота:

– - Рассказывают, ты с начальством тут споришь, к директору на днях рвался. Еле-еле Зиночка удержала, -- заметив недоумение Евгения Захаровича, Трестсеев вскинул ладонь.
– - Знаем, знаем, не отпирайся! Слухами, как говорится, Свердловск полнится... Революцию хочешь поднять? Зря. Хотя понимаю. По-человечески понимаю. Откровенно говоря, мне самому эти церберы от политики -- вот где! Я ведь уже давно статейками балуюсь. Проблемы ИТР, бригадные подряды... Неужели не читал? Странно... А в общем зажимают. Как все передовое. Вечерами пыхтишь, фразочки формируешь, афоризмы вс

якие, а все равно придираются. Вслух не говорят, но я-то понимаю -цензура. Хотя с другой стороны и они правы. Конформизм -- штука опасная. Всякому позволить, -- что же начнется? Ты как считаешь?

Евгений Захарович и сам не заметил, как у него успели остекленеть глаза. Так уж влиял на него этот Трестсеев. Беседовать с ним было равносильно пытке. Евгения Захаровича начинало клонить в сон после первых же фраз. Он и без того старался обезопасить себя -- смотрел не в лицо, а в грудь Трестсееву. И все-таки глаза стекленели, в голове начинала твориться дремотная неразбериха.

– - Конформизм? Что ж... Во-первых, это еще один "изм". А, во-вторых, относиться к нему можно по-разному. Я лично считаю, что слово интересное, многообещающее. Если в словарях присутствует, стало быть, не все еще потеряно.

– - Разумно, -- Трестсеев принял ответ, как должное. Одобрительно качнув головой, расположился в кресле, закинул одну элегантную брючину поверх другой -- не менее элегантной. Лакированный туфель мерно закачался. Еще один природный метроном, пережевывающий мгновения.

– - Не куришь в кабинете? Жаль... Хотя и правильно. Легкие -- вещь хрупкая, от сердца близко. Я тут статейку одну читал. Не свою, конечно, свои-то я наизусть знаю, но в общем тоже неплохую. Хирург какой-то написал. Или англичанин, точно не помню...

Евгений Захарович опустил взор на часы. Секундная стрелка размеренно семенила по кругу. Выглядела она дьявольски самоуверенной и наверняка не сомневалась, что время, сколько его ни есть в мире, все принадлежит ей одной.

Второй круг, третий... Он поднял глаза на говорящего и с облегчением убедился, что тот как раз заканчивает.