Булкинъ и сынъ

Действительно, эта картина мне нравилась: длинная, богатая постель и застывший лакей.

– Желаю здравствовать, - сказал Степан.
– Савватий Елисеич просили к завтраку через двадцать минут-с.

– Отменно, - сказал я, потянулся, но конца кровати не достал.

Я подумал: что же говорят в таких случаях литературные персонажи?
– и

обронил:

– Передай: буду.

Молчаливый Степан удалился.

Я откинул одеяло и встал. Затем я долго тщательно одевался, стараясь выудить из своего костюма всю элегантность, на которую он еще был способен.

По дороге вниз (комнаты всех нас троих были на втором этаже

для безопасности) я заглянул к Фундуклиди. Он прыгал смешной,

растопыренный, укрощая штанину, и живот прыгал не в такт, словно

отдельное существо.

– Спустимся вместе?
– дружелюбно спросил я.

– Подождите минуту, - сказал Михаил Ксантиевич и что-то страстно прибавил по-гречески - сердился на штаны, наверное.

Он натянул полосатые носки, вставил ноги в лакированные штиблеты.

– Готово.

Я растворил перед ним дверь.

– Прошу вас.

Мы вместе спустились по лестнице и оказались в библиотеке.

– Столовая - сюда, - отрывисто сказал Фундуклиди, указывая рукой.

Я взглянул на часы на стене: медное лицо циферблата показывало восемь.

– Еще рано, - сказал я, - подождем немного.

Грек выпятил карнизом губу, тоже посмотрел на часы и кивнул.

Делать было нечего, и я принялся осматриваться. Савватий Хряпов собрал в библиотеке славное общество. Стояли тут томики Бальзака, столь же пухлые, как и их автор; бумажный Куприн в приложении к "Ниве"; религиозная чепуха Погодина подпирала каких-то прогрессивных итальянцев, из которых, кроме хрестоматийного Кампанеллы, я никого никогда не мог запомнить.

– Доброе утро, господа!
– раздалось сверху вместе со скрипом ступеней.

Свежий, как персик, в новом костюме и даже при галстуке ("Непременно от Пьера Галанта", - подумал я) наш хозяин сходил к нам с приятной улыбкой.

От хряповского глаза не укрылся мой интерес к литературе.

– Нравится?- спросил он, подходя.
– А вот здесь, обратите внимание, есть еще шкаф на иностранных языках. Вы читаете на языках?

– Не очень, - сказал я.

Откровенно говоря, из всех иностранных языков я знал только тот французский, на котором говорят парикмахеры и крупье.

– Жаль... Ну да что ж! Наши русские писаки нам ближе. Не так ли, хе-хе?

Фундуклиди сзади достал сигару и начал ее сосать.

– А нет ли у вас подшивки "Нашего голоса"?
– вдруг спросил он.

– Помилуйте, Михаил Ксантиевич!
– воскликнул я.
– Как сотрудник этой газеты, предостерегаю вас от ее чтения. В крайнем случае можете решить воскресный ребус.

– А мне как раз ребусы и нужны-с, - живо отозвался грек.
– Для детектива ребусы - любимая литература-с... Это - как для боксера единоборство с грушей: держит форму.

– Вот вам... для формы- сказал Хряпов.

К моему удивлению, он и впрямь достал подшивку "Нашего голоса" и щелчком сбивал с нее пыль.

– Есть, конечно есть наша любимая газета! Знаете, я очень люблю город, откуда Хряповы начали расти. Иной раз, признаюсь, задумывался: не переехать ли в столицу... или хотя бы в Нижний? Не могу! И знаете, почему? Трудно расстаться с базаром, где твоему десятилетнему деду мастеровые драли уши...

Как вошел Степан, мы не увидели, потому что стояли спинами к двери.

– Завтракать подано.

– Ну, наконец-то, - сказал Хряпов.
– Прошу, прошу...

В веселом возбуждении, которое всегда предшествует хорошей еде, мы прошли в столовую.

По столу плыли судки и судочки; свернутые конусом салфетки застыли, словно лакеи; хрусталь обнимал конфекты; груши и сливы сделали бы честь любому натюрморту.

– В первый раз присутствую на завтраке у Лукулла, - сказал я.
– Какое великолепное зрелище!

– Обещаю вам, что на мой стол вы не будете жаловаться, -заговорил Хряпов.
– Садитесь, садитесь, господа!

Мы сели (за Хряповым Степан придвинул стул).

– Ну-с, что желаете пить? Вино? Водку? Михаил Ксантиевич! Петр Владимирович! Будь вы аристократы, я бы, конечно, не осмелился предложить с утра хмельное, но зная вас как людей простых... водки?.. или, может, вина?

– Отчего ж не водки!
– сказали мы с Фундуклиди.

Степан вогнал штопор в горло бессмертной "Отборной" Смирнова. Фундуклиди раскатал салфетку, приладил ее себе на грудь и стал похож на большого ребенка. Чмокнула пробка. Степан - по этикету - из-за левого плеча наполнил каждому рюмку. В этот миг солнце поднялось над миром настолько, что смогло выстрелить лучом к нам в столовую. Луч влетел, заметался на начищенных гранях

серебра и разбился о хрусталь, рассыпав разноцветный трепет огней. Ослепленный, я ощутил чувство воздушного шара, отрывающегося от земли. Не во сне ли я раньше видал подобное? Солнце явилось, чтобы осветить трапезу миллионера! Давно-давно в детстве я воображал себе себя волшебником и принцем, но я рос, и сказки стали казаться ложью, ан - могущественные царевичи не исчезли, только время сменило им меч, сивку-бурку и золотой дворец на сигары, особняк и коньяк за хрустальной стенкой. А моя-то жизнь-индейка... и кусают ее, жуют, грызут - другие.

– Можно подавать?
– спросил Степан.

Хряпов в ответ, не поворачивая головы:

– Конечно, голубчик.

Степан подал омлет, гусиные потроха, запеченные в каком-то соусе... черт его знает, из чего он был сделан, но славный соус!

– Что же, господа, ваше здоровье, - сказал Хряпов.

Мы с наслаждением выпили и вдохновенно взялись за вилки. Фундуклиди мурлыкал, как кот; пронзив кусок, он долго с удовольствием оглядывал его со всех сторон, приходил в невиданное возбуждение, бросался на пищу и глаза у него соловели от счастья. Хряпов ел равнодушно, не спеша.

"Привычная трапеза, - подумал я.
– Погребок лучших вин от вдовы Клико, местная осетринка на пару, хороший табак, кредит, дебет, дивиденд... "Иной раз, признаюсь, задумывался: не переехать ли в столицу? Не могу!..." - мысленно повторил я слова Хряпова. Отчего ж не пожить в нашем закомарье первым парнем на деревне! А надоест - долго ли: салон 1-го класса, и - куда душеньке угодно!..."

Степан проворно убрал тарелки, подал кофей. Хряпов взял чашку и откинулся на стуле.