Булочка
Шрифт:
— А теперь скажи честно: ты на меня с кем-то поспорил?
— Нет, булочка, конечно нет. Хватит сомневаться…
Дальше он стал пылко уверять, что я дурашка, раз думаю, что он мог на меня поспорить. Это, наверное, и была первая серьезная ложь.
Булочкой он меня стал называть в первый же день наших отношений. Я бесилась, злилась, била его и это было единственное, чем можно было меня вывести из себя (этот индюк постоянно искал что-то, что вызывало бы у меня злость); имя за мной так и закрепилось. Позже оно стало таким родным и приятным… Только он умел произносит его так ласково. Булочка.
Я же потом наградила его именем Сахарок. Не знаю почему, не помню. Сахарок и Сахарок. Так и вышел дуэт: Булочка и Сахарок.
В тот день мы еще много откровенничали; в моих записях помечено, что наши отношения рванули вверх. Тогда же я впервые ответила на слова желания
— Я хочу тебя.
Воспитатели-таки подняли бунт (какое совпадение) и заставили психолога выловить меня. Я сначала испугалась, не понимая, что этой женщине от меня было нужно, а потом, когда мне начали промывать мозги на тему взаимоотношений с парнем, детском возрасте и так далее, я расслабилась и расставила все точки над i, после чего ни один воспитатель ко мне с претензиями не подходил (я умею грамотно угрожать людям). Только мужики-воспитатели стебали, и все по-доброму с нас смеялись.
Но не только у воспитателей получалось стебать в этом санатории. Пребывая в определенном настроении, мы с Л тоже были теми ещё троллями. Как-то раз заняли позицию на проходном диване второго этажа и просто всех перебрали. Нас любили, мы были душой коллектива. Однако этот коллектив просто сгорал, когда мы обращали свой едкий взор на них с нашим своеобразным юмором. А мы, как черти, веселились.
Но все чаще этот коллектив не позволял нам укрыться наедине. Диван на третьем давно стал людным местом, и резко появилась необходимость искать новое укрытие. Его мы откопали в темном коридоре между закрытым кинозалом и теннисной. Там было темно, и заходили туда исключительно, когда залетал теннисный мячик. Но, после парочки колких замечаний по поводу кривых рук играющих (а что это они вечно этот шарик теряли, забрасывая его в наш коридор, и тревожили нас?), когда там прохлаждались мы, место становилось действительно тихим и безлюдным, а ребята научились нормально играть. Мы облюбовали ступеньки, на которых проводили все свободные часы оставшейся смены. Там же он раскрепощал меня, там же я преодолевала себя, там же поднимался лвл наших откровений, там же были самые страстные поцелуи.
Этот засранец заставлял меня стирать некоторые его вещи.
Меня. Редкостную. Мать его. Гордячку. Заставлял. Стирать. Свои. Шмотки.
Первой была та самая белая рубашка, в которой он вплыл в зал на первой дискотеке. Она была моей любимой, пока я не начала постоянно встречать её мокрой с мылом в руках. «Хочешь, чтобы я ее носил — стирай, булочка». Я вечно верещала, кричала и кидалась в него шмотками, когда он мне пытался их всучить. Мы, как семейная пара, на пролете устраивали концерты. Я наотрез отказывалась что-либо стирать и, баран же редкостный, не собиралась уступать, но, в конце концов, подчинялась. Я сама не понимала, как ему удавалось заставить меня сделать что-то из того, что делать я не собиралась — из того, что задевало мою гордость. Сама до конца не могла осознать, что все же выполняла эту его прихоть. Это было чем-то невообразимым, невозможным. Этому индюку удалось заставить меня ломать себя ради него? Как?! И это было одной из причин, по которой я его полюбила (л-логика [2]).
Как-то раз до нас добралась та самая подруга Люба. Она пришла во время тихого часа, и мы не могли выйти. Тут мне пришла в голову очередная хитрость, с помощью которой мы с дурной Аней (которая, как выяснилось, тоже была знакома с Любой – это Беларусь, детка) выбрались бы раньше времени.
Его друзья и по совместительству сожители тогда сидели на балконе и видели, как мы тайно покидаем корпус. Они знали, что и дурная, и Люба девушки курящие, и на вопрос пацанов, куда это они намылились, те ответили: курить. Я была с ними, и получалось, что курить шла и я. Л тогда находился в душе, но, как только он вышел из него, ему сразу было доложено о моем намерении. Хорошо, что мы уже были далеко от корпуса…
Когда тихий час завершился, и мы медленной походкой направлялись обратно, он просто вылетел из здания и с хмурым видом, от которого я вся съежилась, направился в мою сторону. Л рывком оттащил меня в сторону и потребовал дыхнуть. Я в недоумении повиновалась, и только тогда он объяснил: ему сказали, что я ходила курить. Не в состоянии понять, я хлопала глазами: он что, из-за этого был таким злым и взъерошенным. Нас догнали его друзья и рассказали, какой концерт он им устроил. Как только ему доложили обстановку, Л как
с цепи сорвался. Он принялся бесчинствовать, и парни уже десять раз пожалели, что вообще обо мне заикнулись: он орал и метал все и всех вокруг. Чуть не убил Макса, в обязанности которого входило приглядывать за мной, чуть не набил морду глупенькому Алеше, который как-то небрежно кинул что-то не очень понравившееся Л обо мне. В комнате тогда творился Ад.Я слушала и недоумевала. Во-первых, я не курю и никогда не собираюсь начинать — это был всем известный факт. Во-вторых, неужели он так сильно переживал за меня? Для меня было шоком, что Л мог так реагировать на мои действия. Да и все остальные. Это было дико, и приятно, и, да блин, странно! Я… действительно была важна им? Кажется, будто только тогда я стала осознавать собственную ценность в глазах этих людей.
Вечером прошёл за очередным фильмом, который я так и не посмотрела, и подкравшимся осознанием того, что вот, я влюбилась.
====== Глава 1/4 ======
В любых отношениях наступают моменты, когда пора сделать шаг вперед. В эти дивные минуты обычно над влюбленными парит радуга гармонии, и все прекрасно. Но бывает и так, что один из влюбленных совершено не готов к переменам, и желания другого вводят его в странный ступор, создают некоторого рода дискомфорт. Вот именно таким консервативным влюбленным была я.
Мы сидели, нежились в нашем темном коридоре, и Л решил зайти чуть дальше поцелуев. Вполне нормальное юношеское желание. Я, естественно, запротестовала, что было легко объяснимо моей зажатостью, девичьей робостью и попросту тем, что я головой думала. Но именно в тот момент все действия, слова, прикосновения были так кстати, создавали такую атмосферу, что на пару секунд я потеряла контроль и позволила к себе прикоснуться. Горячие пальцы заскользили по моей коже, которая тут же ответила жаром и топотом мурашек, но тут же нечто стало скручиваться страхом в животе. Контроль был мгновенно восстановлен, и я снова стала возражать. Без лишних слов все вернулось в прежнее состояние, наполнило его еще большей нежностью, но все же что-то продолжало крутиться змеем во мне, и это что-то мне не нравилось. Прикосновения Л были приятны, но были слишком неестественны, новы для меня. Я испугалась, как пугаются всего неизведанного. Осознавая, что это — глупость, я всё же не могла переступить себя. И остававшееся до обеда время где-то «случайно» пропадала. Я не знала, как это объяснить, я не была готова к такому повороту. Единственное, что я ясно понимала: мне нужно было время.
Странные эмоции просто заполонили все вокруг меня. Вместо привычного веселого, полного воодушевляющих речей тихого часа я создала атмосферу Ада. Я бушевала не из-за чего, злилась и метала молнии. На кого-то обозлилась, ругалась. Народ смышлёный сразу связал это с Л, но я в упор отрицала его причастность к моему настроению. А после тихого часа, когда мы с Л все еще были порознь (индюк без предупреждения ушел кости на футбольное поле размять, в то время как я бесцеремонно отправилась в противоположную сторону), народ окончательно убедился для себя в том, что был прав, чем выводил меня еще больше. С одной стороны, я была рада, что его нет рядом, с другой, меня стало мучить сомнение, а не обиделся ли он на меня.
Настроение было и без того плохое, а в сложившихся обстоятельствах, вообще ужасное. За меня стали беспокоиться, пытались как-то расслабить, но все только портили, задавая тучу вопросов…
Я сидела на балконе, приводя в порядок бедлам на своей голове, как вдруг услышала Алин смех. Меня стало интересно, где она, и я принялась вглядываться туда, откуда доносился ее голос. Каково же было мое удивление, когда я вдруг заметила Алю, которая стояла под балконом Л и премило с кем-то болтала. Прислушалась — конечно же, мужской голос, но расслышать, чей — сложно. Так к основному блюду — злости — был подан гарнир из удивления и ревности. Мой мозг сразу начал прикидывать, как бы оказаться там же, но чтобы мое появление было обусловлено чем-то и не вызывало вопросов. За минуту (а больше сидеть на месте я была не в состоянии) мне ничего лучшего не пришло в голову, чем просто взять и пойти прямо к ним в комнату, чтобы уже там со всем разобраться. Было лишь пару нюансов. Первый — в мужские комнаты было никак не попасть: это было запрещено. Второй — все равно даже для меня нужен был предлог, так как в мои планы не входило, чтобы у кого-то появилась хоть малейшая мыслишка вроде той, что я прилетела лишь оттого, что сидела и тупо ревновала. Нужен был предлог, да? Предлог подвернулся. У меня была их пена для бритья (одолжила на ночь, чтобы всех разукрасить), и ее, очень удачно, нужно было отдать сегодня.