Буревестник
Шрифт:
— Маргарита! — тихо произнес он, трогая ее за плечо.
Девушка открыла свои, казавшиеся теперь особенно большими, прекрасные, дикие глаза и, устремив на него далекий еще сонный взор, прошептала:
— Кто это?
— Я… тише… ш-ш!..
Девушка вздрогнула и, приподнявшись, оперлась на локоть.
— Вы, дядя Силе?
Он пододвинулся, и Маргарита почувствовала, что от него разит водкой.
— Голубушка…
Она оттолкнула его:
— Перестаньте, дядя Силе! Ступайте прочь! Я буду жаловаться…
Она замялась: кому в таких случаях можно жаловаться?
— Я буду жаловаться капитану!
Прециосу это показалось так смешно, что он хихикнул и полез было целоваться, но она резким движением отодвинулась от него и толкнула спавшую подругу. Та пробормотала что-то спросонья.
— Кто это! Кто там? — громко спросил чей-то голос с другой стороны.
Маргарита отодвинулась еще дальше и посмотрела на него своими темными глазами. Прециосу был в ярости: она нарочно разбудила подруг, чтобы над ним посмеяться.
— Погоди,
Одна из девушек приподнялась и посмотрела ему вслед.
«Не беда, — думал Прециосу, шагая босыми ногами по палубе. — Скажу, что не я — в безлунную ночь можно и обознаться». Он все еще не мог успокоиться и постучал к Прикопу:
— Прикоп! Спишь?
Кто там? Ты? Заходи — дверь не заперта.
Прециосу вошел. В каюте было темно и пахло табачным дымом и потом. Он присел на край койки и начал рассказывать Прикопу о только что постигшей его неудаче.
— Она свела меня с ума, понимаешь? — возбужденно шептал он. — Не знаю, что мне делать. Помоги мне, Прикоп, поговори с ней, обещай ей, что…
— Не учи, знаю я, что ей сказать, — сонным голосом пробормотал Прикоп. — Я тебя понимаю. Ладно, поговорю…
— Она грозилась, что будет жаловаться капитану! — воскликнул Прециосу.
Прикоп тихо рассмеялся.
— Покажу я этому капитану, — ворчал Прециосу. — И ему и всем этим господам! Если они — командный состав и образованные, так это еще не значит, что они выше меня!
— Пора посадить эту сволочь на место, — поддакнул Прикоп, — научить их уважать партию! Плевать тебе на капитана! Ты человек с будущим — у тебя все впереди, Силе, ты сам удивишься, когда увидишь, куда тебя выдвинет партийная работа. Скажи, например: год назад ты был секретарем?
— Не был, — уже спокойнее проговорил Прециосу.
— Ну так вот: а через год ты, может, еще повысишься… попадешь в райком, как знать?
— Ну, это уж ты слишком, — запротестовал Прециосу, — я с тобой серьезно говорю!
— Я тоже. Что же ты нашел в этом невозможного?
Прециосу с достоинством пожал плечами, чего собеседник в темноте не видел:
— Невозможного, конечно, в этом нету… — процедил он.
— Вот видишь! Что же касается этой девчонки, то будь спокоен. Я тебя понимаю. Обещаю с ней поговорить, хотя она отчасти тоже права: ты без всякой подготовки лезешь к ней, да еще при других… Я ее тоже понимаю. Я вас всех понимаю…
XXII
Мысль, зародившаяся в мозгу господина Зарифу после разговора с Василиу, произвела в нем целый переворот. Он, правда, давно надеялся, давно уже мечтал обо всем этом, не смея, впрочем, даже самому себе признаться в своих замыслах: слишком уж они были смелы. Кроме того, — что из окружающей действительности их оправдывало? Что давало право и повод надеяться? Кругом был новый, чужой, враждебный ему мир, в котором для него, Зарифу, не было настоящего места, а было лишь местечко в бухгалтерии одного государственного учреждения с зарплатой, которая равнялась одной сотой или даже одной тысячной его прежних доходов. В часы бессонницы, задумываясь над будущим Анджелики, — таким, каким он его желал, — и сравнивая его с тем, что, по всей вероятности, ожидало ее при нынешних обстоятельствах, он обливался холодным потом.
И вот, наконец, он нашел подходящего человека — Спиру Василиу! У Спиру Василиу была смелость, отвага, молодость, уверенность в себе — словом, все, что необходимо. Господин Зарифу и не подозревал, что эта уверенность ежечасно подвергается тяжелому испытанию, что какой-то тайный голос постоянно ее подтачивает, нашептывая Василиу: «Ты обманываешь себя своей собственной болтовней, ты — старый, конченый человек и ничего у тебя не выйдет, ничего не выйдет, ничего не выйдет!» Когда их беседы затягивались до поздней ночи и Спиру говорил: «Предоставьте это мне, дядя Тасули! Будет сделано! Можете не сомневаться в успехе!» — господин Зарифу чувствовал, что успех обеспечен и что для них не существует препятствий. Что касается молодости, то для господина Зарифу, которому было пятьдесят пять лет и который считал себя стариком в сорок, а на самом деле был таковым уже в тридцать лет, а может быть и раньше, — юношей он был серьезным, положительным, старательным, выросшим и зачахнувшим между конторским столом и несгораемой кассой, — Спиру Василиу, которому было сорок пять лет и у которого была преждевременная лысина, но который громко смеялся, был повесой и героем бесчисленных любовных и иных похождений, был молод. Теперь господин Зарифу уже не чувствовал себя, как прежде, одиноким: около него был человек, у которого можно было позаимствовать молодости, смелости, человек, с которым можно было работать рука об руку, которому можно было поручить самые трудные, рискованные предприятия, словом, достойный ему заместитель — родной брат, и даже не брат, а сын, человек, которому он мог доверить будущее и счастье Анджелики.
Они уже говорили об Анджелике и ее будущем и сговорились. Господин Зарифу понимал, что так Спиру будет связан с ним узами еще более прочными, чем деловое товарищество, и ему можно будет верить во всем. Ему давно уже был нужен такой человек, хотя он сам не отдавал себе в этом отчета и медленно угасал от уныния, тоски и одиночества. И вдруг все сразу: человек, идея, замысел! Оказывается, что его песенка еще не спета, жизнь еще не кончена. Наоборот,
она, некоторым образом, только еще начинается, вернее сказать, скоро начнется, начнется новая жизнь! Эта мысль пьянила господина Зарифу, дурманила ему голову. Сослуживцы заметили произошедшую в нем перемену. Они шутили, смеялись над ним: «Что с вами, Зарифу? Уж не влюбились ли вы?» Он смеялся, польщенный их намеками, молчал или отшучивался — что было уже вовсе несвойственно этому замкнутому, унылому, усталому от жизни человеку. Сослуживцы не знали, что отныне каждый новый день получил, наконец, смысл для господина Зарифу. Они не знали, что, отслужив положенные часы, он торопится домой лишь для того, чтобы, заперевшись у себя, начать рыться в старых торговых справочниках, бюллетенях, иностранных биржевых ведомостях и, выписывая столбцы цифр, делать какие-то бесконечные расчеты и выкладки в ожидании Спиру, который неизменно являлся каждый вечер. Вместе они высчитывали расходы предприятия, взвешивали шансы на удачу той или другой вымышленной комбинации, обсуждали возможность получения ссуды в банках, о существовании которых они не имели никаких сведений, и подробности будущих сделок, суливших им богатство.Все это разжигало воображение господина Зарифу. Этот маленький человек с большой лысиной и большим лбом, венчавшим сморщенное личико, с худым, узеньким подбородком, горел неугасимым внутренним огнем.
День клонился к вечеру. Господин Зарифу, задержавшись в городе, бродил по ближайшим к порту улицам, мысленно высчитывая фрахты на торговые суда, исходя из цен 1938 года и случайно услышанного им месяц назад сообщения цюрихского радио, давшего две или три цифры. Он делал неимоверные усилия, чтобы угадать стоимость фрахтов в эту минуту в Лондоне или Гамбурге. Это было вроде гигантского уравнения с невероятным числом неизвестных, но господин Зарифу уповал на свой непогрешимый инстинкт, на свое чутье, благодаря которому он всегда угадывал все, — кроме разорившей и превратившей его в ничтожество революции, — и продолжал считать, двигая высохшими губами…
Он остановился над портом. У его ног лежала широкая ложбина со множеством зданий, железных сооружений, двигающихся поездов, грузовиков, тягачей. Все это пересекалось поднимавшимися в небо столбами дыма из пароходных труб. На тонких мачтах чуть заметно шевелились флаги; волны, несшие огромную массу воды, разбивались о мол, рассыпаясь в воздухе целыми фонтанами белой пены; дальше расстилалось пепельно-голубое, начинавшее темнеть море. Танкер, взявший курс на северо-восток, тяжело нырял, зарываясь носом в воду. Большой транспорт качался, стоя на открытом рейде, ожидая лоцмана, чтобы войти в порт. У одного из причалов, недалеко от морского вокзала, большой серый пароход под греческим флагом, с почерневшими от времени рубками и мостиками грузился каким-то товаром — нельзя было разглядеть, каким именно. Это был старый, очень старый пароход. Господин Зарифу был малым ребенком, когда та же «Евстатия», уже тогда в почтенном возрасте, каботажничала в портах Ближнего Востока. Господин Зарифу знал всех капитанов «Евстатии». «Кто командует ею теперь? — спрашивал он себя машинально. — Дракополеос? Хотя Дракополеос, верно, или слишком стар, или давно умер… Впрочем, это не важно; вернемся к серьезным вопросам: если в 1934 году доставка тонны угля из Ньюкастля в Лондон стоила восемь шиллингов, то в 1954 году доставка тонны леса из Констанцы в Хайфу обойдется в…» Но расчеты не удавались, цифры путались, у него кружилась голова. Одно в его мозгу оставалось незыблемым: уверенность в том, что у него, рано или поздно, будут груды золота, горы золота! Голова от этой мысли кружилась еще больше, чем от его безумных расчетов. Нужно будет почаще встречаться с капитанами судов, которые возвращаются из дальних плаваний… Но все отношения с моряками были у него давно порваны, потому что Зарифу хорошо знали и, по старой памяти, недолюбливали. Многие в прежнее время завидовали ему, а были и такие, которые откровенно его ненавидели. Отношения с моряками нужно будет обязательно восстановить, нужно будет снова проникнуть в их круг, даже с риском, что его примут плохо, станут коситься на него и, пожалуй, даже откажутся, на первых порах, с ним разговаривать. Но он умел, когда нужно, подлаживаться к людям, напускать на себя смирение…
Дул пронизывающий норд-ост. Господин Зарифу закашлялся и плотнее закутался в ставшее слишком широким для его высохшего туловища истрепанное пальтишко. Рядом стоял человек, который тоже смотрел на багровый закат и на дымившийся и громыхавший у их ног порт. Он повернулся и удивленно посмотрел на господина Зарифу, пытаясь узнать его, и не узнавал. Зарифу же узнал его с первого взгляда и сердце от этого так сильно забилось в его груди, что, казалось, готово было выскочить. Это был никто иной, как Соломон Микельс, бывший владелец банкирской конторы, гостиниц и пароходного агентства. Этот невзрачный, незаметный человек с седой головой, казалось, всем своим видом говорил: «Я никому не нужен, не замечайте меня, я ничего не значу». Прежде он не был таким: пер животом вперед, глядел на встречных со снисходительным, покровительственным видом, вежливо раскланивался с людьми, которые кланялись ему первые, а таких было великое множество. «Приходится покупать новую шляпу каждые два месяца — мне кланяется масса людей, с которыми я вовсе не знаком; не отвечать на их поклоны — невежливо; к тому же, никогда не знаешь с кем могут свести тебя дела», — объяснял господин Микельс с самодовольным смехом. Теперь было не то: перед господином Зарифу стоял самый обыкновенный, незаметный человек.