Буревестник

Ермолай тяжко вздохнул. Ему стало не по себе. Он подтянул еще сажени две снасти и печально посмотрел через борт, но вдруг изменился в лице и принялся работать с удвоенной скоростью.

— Готовь багор! — приказал он Андрею.

Парень повиновался. Вскоре на поверхности появилась голова большого осетра. Андрей молниеносным движением поддел его багром, и все трое, с, немалым трудом, вытащили из воды бившуюся рыбину. Когда, наконец, окровавленный осетр был уложен брюхом вверх на дно лодки, уставшие рыбаки облегченно вздохнули.

— Полтораста кило в нем, пожалуй, будет, — пробормотал Ермолай. — Теперь, кажется, можно бы и к мамаше податься…

Андрей пристально посмотрел на старшину, от чего тот сконфуженно заморгал.

— Однако мы в море еще ночку побудем… — продолжал он, — а если рыба пойдет, то и завтрашний день… А ты чего, дурак, зубы скалишь? — огрызнулся он вдруг на второго гребца. — Я тебя научу, как рожи строить! Будешь знать!

— Я ничего… — сдавленным голосом проговорил рыбак, прячась за спину Андрея и корчась от смеха.

Ермолай, сажень за саженью, продолжал выбирать из моря коричневую, пропитанную соленой водой, снасть.

— Горло она жгет, водка эта… — философски проговорил он, словно про себя. — Скверно очищена, должно быть… Молчи, дьяволенок, будет ругаться-то. Ну и хайло же у этого мальчишки, прости господи!

Ермолай продолжал работать, но прежняя веселость его исчезла. Его тошнило и сильно клонило ко сну. Он был мрачен и сердит — насколько этот добродушный богатырь вообще мог быть сердит.

Но долго сердиться он был не в состоянии, особенно на своих помощников. Через несколько минут, стоя на коленях и не выпуская спасти из правой руки, он уже бил себя кулаком в могучую грудь:

— Черт бы вас побрал! Я вас все-таки люблю! — кричал незлобивый старшина. — Здесь вы у меня, дьяволы, в самом сердце!

Повернувшись к ним широченной спиной, он снова принялся тянуть снасть. Его тяжелые, жилистые руки терпеливо повторяли тысячи раз одно и то же движение.

XXV

Вокруг «Октябрьской звезды» царило оживление. Один куттер, врезаясь форштевнем в мелкую волну и поднимая пену, уходил на промысел с двумя лодками на буксире; другой — приближался с северо-востока. Стоя в двухстах саженях от парохода, ждали своей очереди к разгрузке еще два мягко переваливавшиеся с боку на бок куттера, мачты которых раскачивались в воздухе, как маятник метронома.

У высокого борта «Октябрьской звезды» уже стояли, разгружаясь, прибывшие раньше лодки. Баковая грузовая стрела спустила огромную сетку, в которую Емельян с Космой — они уже были здесь — принялись кидать камбалу, мелких черноморских акул, морских котов и прочий улов. Камбалу осторожно брали за рот, чтобы не уколоться об ее шипы. Двух белуг, в каждой из которых было не менее двухсот килограммов, подцепили на крюк — сетка бы их не выдержала. Сверху, с командного мостика, на рыбаков смотрели стоявшие рядом капитан Хараламб, старший помощник Николау, старик Стяга. На баке, перегнувшись через планшир, стояла Маргарита и глядела, как Косма заканчивает грузить последнюю сетку. Рядом с ней был какой-то седой матрос. Наконец испачканная кровью и рыбьей чешуей лодка опустела. Косма, вооружившись черпаком и шваброй, принялся ее мыть. Емельян поднялся на палубу по штормтрапу, а Косма, вымыв лодку, ухватился за трос подъемной стрелы и вскочил на железное кольцо сетки, в которой было уже не менее тонны рыбы. Проделал он это с той легкостью и гибкостью, которыми, несмотря на огромный рост, отличались все его движения.

— Вира! — крикнул парень, найдя равновесие.

— Куда забрался? Слезай оттуда! — кричали ему со всех сторон.

Люди не знали смеяться ли этой выходке или тревожиться за смельчака. Но, повинуясь команде «вира», паровая лебедка уже загудела, трос натянулся и Косма взвился в воздух. Если бы девушка в спецовке с засученными по самые колени штанами, обнажавшими ее стройные белые ноги, пожалела Косму и посмотрела бы на него внимательнее, она, может быть, заметила бы то, чего никто не замечал: в веселости этого парня было что-то натянутое, а его сильные, кажущиеся такими легкими движения едва скрывали усталость и грусть. Но девушка беззаботно смеялась, глядя на его висевшую над сеткой фигуру, и не только ничего этого не замечала, а еще, повернувшись к лебедчику, задорно кричала:

— Майна, Лае, майна! Пускай выкупается в море, а заодно и рыбу прополощет!

Лае приготовился окунуть сетку в море или, может быть, только прикинулся, что он собирается это сделать.

Но в эту минуту с командного мостика раздался зычный голос Николау:

— Это еще что такое? Кто здесь распоряжается лебедкой? Вы, товарищ, ступайте на завод! А ты, Лае, о чем думаешь?..

Тут вспомнив про Прециосу, он замолчал. «Опять я на них накричал! — с досадой подумал старший помощник, направляясь в свою каюту. — Язык мой — враг мой…» Он был очень сердит: «Впрочем, им, бездельникам, поделом. Долго ли до беды…»

Угроза купания нисколько, казалось, не испугала Косму. Когда его наконец подняли, он спокойно спрыгнул на палубу и развязал сетку, как ни в чем не бывало, подался в сторону — и тонна рыбы вывалилась на палубу. Рабочие сразу принялись набирать камбалу в корзины и взвешивать улов. Емельян стоял подбоченясь поодаль.

— Косма, — крикнул он, — дай мне нож!

Косма достал из-за голенища резинового сапога два ножа и, ни слова не говоря, подал один из них старшине. Оба склонились над белугами и стали их разделывать. Лае, оставив лебедку, подошел с брандспойтом, чтобы окатить испачканную рыбой палубу. Маргарита, глядя на Косму и лукаво улыбаясь, шепнула Лае что-то на ухо. Тот сделал вид, что он не расслышал. Косма склонился еще ниже и с еще большим усердием принялся работать сверкавшим на солнце и отточенным, как бритва, разделочным ножом, то и дело бросая на соперника — когда тот не мог этого заметить, — убийственные взгляды.

* * *

Косма, казалось, совершенно бесцельно бродил по пароходу. Всякий, кто видел его в эту минуту, невольно думал: «Ну и здоров же этот рукастый детина, только делать ему нечего!» Косма действительно имел вид праздношатающегося. Он поглядывал по сторонам своими детскими глазами и, не вступая ни с кем в разговор, преспокойно разгуливал по палубе.

Добравшись до кормы и подойдя к брандспойту, будто бы для того чтобы напиться из привязанной к крану жестяной кружки, он поднес ее к губам с единственной целью посмотреть через ее край на ют, где сидела на скамейке интересовавшая его парочка.

Маргарита, сложив руки на коленях, скрестив под лавкой голые ноги и позабыв про все на свете, глядела на своего кавалера. Лае — это был никто иной, как он, со своим роскошным перманентом и неотразимыми бачками, в полосатой фуфайке, не скрывавшей вытатуированных на руках якоря и русалки, — тихо говорил ей что-то. Оба не сводили друг с друга удивленно-влюбленных глаз, словно на свете никого, кроме них, не существовало. Погода была штилевая; на море, напоминая домашних уток, плавали чайки, а в голубом небе — похожие на чаек белые облака. Но гораздо ближе к ним, чем чайки и облака, были боцман Мариникэ и рулевой Продан. Голые по пояс, с повязанными вокруг шеи платками, они сращивали порвавшийся трос и вовсе не интересовались влюбленными, которые то блаженно улыбались, то снова становились серьезными и заглядывали в глаза друг другу, словно отыскивая в них что-то новое и сами удивляясь тому, что они находили.

Косма аккуратно поставил кружку на место и вытер рукой рот. К брандспойту подошел старший механик и пустил сквозь зубы свое любимое:

— Фиу-фиу-фи!

— Смотрите, пожалуйста! Совсем одурели! — сказал он, заметив влюбленную парочку.

Косма, к которому он обращался, уставился на него своими далекими голубыми спокойными, ничего не выражавшими глазами и ничего не ответил, словно он был глух и нем или не понял сказанного. Потом медленно повернулся и, покачивая могучими плечами, пошел прочь.