Буревестник

На палубе было ветрено. В небе горели крупные яркие звезды. Те, которые были ниже, отражались в море. Кругом по горизонту мерцали огни куттеров. Пароход пройдет между ними, взяв курс на юго-запад. Пока они спохватятся и доберутся со своими слабосильными моторами до берега, будет поздно. Кто-то спускался по трапу из рубки радиста. Прикоп шагнул в темный угол. Человек, не замечая его, прошел к капитану. «Радиограмма среди ночи? — удивился Прикоп и почувствовал, как у него проступает холодный пот. — «Ничего не значит, мы опередим капитана», — решил он и поспешил к Прециосу.

В эту минуту до его слуха донесся шум мотора подходившего к пароходу небольшого судна. Оно подходило с запада, где была земля, а ветер дул восточный — с моря, почему Прикоп и не услышал мотора раньше. «Вероятно, куттер с уловом, — подумал он. — Кто-нибудь из этих оголтелых рыбаков: Емельян Романов, Лука Георге или молодежная бригада…» Прикоп заколебался, не зная как быть: они, наверно, захотят разгружать рыбу… Пугать их не годится… Нехорошо, если в первую же минуту узнается, что… Лучше выждать. Лучше спокойно подождать, чтобы они снова ушли на промысел. Разгрузка вряд ли займет больше часа… Наверху, на командном мостике, кто-то направлял прожектор правого борта, чтобы рыбакам было видней, куда подать конец. В ту минуту, когда он входил к себе в каюту, Прикоп услышал снизу, с моря, чей-то резкий, повелительный голос:

— Эй, ты там! Выключи прожектор!

Он был настолько поглощен тревожной мыслью о том, что только что полученная радиограмма могла означать провал задуманного предприятия, что не обратил внимания на этот окрик и растянулся на койке, решив ждать. Немного погодя, однако, до него донеслись уже охватившие весь корабль звуки: голоса и топот подкованных каблуков вместо мягкого шлепания босых ног или резиновых рыбацких сапог. Первая мысль его была выйти посмотреть, что происходит, но он заставил себя остаться на месте. Каюта вдруг показалась ему невыносимо душной… В ней не было иллюминатора, а лишь вырезанное в двери окошко, выходившее в пролет. Прикопу стоило большого труда, чтобы не открыть двери. Сначала он решил сосчитать до тысячи раньше, чем открыть, но потом передумал и переменил на сто. Однако, досчитав до тридцати, он не выдержал и вышел. Кто-то, ни слова не говоря, ослепил его очень сильным электрическим фонарем.

— Кто там? Что такое? — спросил Прикоп сдавленным голосом.

— Зайди в каюту, товарищ, — раздался из темноты чей-то не допускавший возражения голос.

Прикоп повиновался, закрыв за собой дверь. Он ни о чем в эту минуту не думал. Обильная испарина струилась у него по щекам, по лбу, по спине.

Звонкий топот подкованных каблуков приблизился. Дверь распахнулась и уже знакомый ему электрический фонарь снова ослепил Прикопа. Вошли офицер пограничной стражи и за ним двое солдат, которые едва уместились в тесной каюте. Они быстро ощупали Прикопа и отобрали револьвер с патронами.

— Выведите его отсюда, — приказал офицер.

Солдаты вывели Прикопа на палубу. Их здесь было много, и все были вооружены. Прожектор выключили. Прикоп заметил окруженную пограничниками долговязую фигуру Прециосу. Он стоял молча в темноте. Немного погодя их свели на катер по большому трапу, который спускался только в порту. Неизвестно почему, их не спустили по штормтрапу. Может быть, из опасения, чтобы они не бросились вниз и не разбились о палубу катера или не потонули, угодив между катером и бортом «Октябрьской звезды». По трапу они спускались медленно, ступенька за ступенькой, между двумя пограничниками. Прикоп охнул и попытался броситься через поручни в море, но пограничники во-время схватили его за руки:

— Стой, братец… Поберегись… Держись-ка покрепче…

Прикопа бросило в дрожь. Застучали зубы. Он немного успокоился только когда катер отошел, быстро удаляясь от большого, темного парохода. Он сидел на корточках между пограничниками, рядом, съежившись, сидел Прециосу. Лае и буфетчика посадили отдельно — в трюм.

Прикоп сидел и смотрел, как, по мере их отдаления, пароход становился все меньше и меньше, словно тая в синей дымке летней ночи, пока не остались, похожие на созвездие в ночном небе, огни на его невидимых мачтах. Вода бурлила за кормой, мотор глухо рокотал, пограничники изредка зевали и покашливали.

— Что ты со мной сделал!.. — неожиданно заговорил Прециосу. — Что ты со мной сделал…

— Прекратить разговоры! — гаркнул сержант пограничной стражи. — Арестованным говорить между собой запрещается!

Прециосу смолк и уставился на Прикопа лихорадочно блестевшими в темноте глазами. Потом вдруг плюнул ему в лицо. Пограничники оттащили его в сторону.

— Ишь, черт, какой забияка! — удивленно пробормотал один из них. — Смотри, ребята, как бы не подрались… Эй, вы! Сидите смирно!

Но Прециосу и так не собирался двигаться. Он сидел съежившись, тяжело дыша. Прикоп тоже ограничился тем, что утер рукой плевок, но утер плохо и потому долго еще чувствовал холодок на этом месте от дувшего с моря ветра. «Все равно его теперь Симион убьет, — думал он. — Не уйдешь, Адам Жора! Прикончит тебя Симион…»

XLVI

В полумраке зеленоватых глубин, на усеянных ракушками рыбьих пастбищах, в горькой от соли воде, белуга, как всегда, охотилась за мелкой, серебристой скумбрией, за плоской колючей камбалой, проглатывая добычу одним, молниеносным движением пасти; осетры гонялись за скумбрией постарше; акулы пожирали все, что им попадалось из рыбьей мелюзги; камбала, волнообразно колыхая плоское туловище, медленно ползла по илистому дну, питаясь безглазыми и безмозглыми, похожими на слизь пресмыкающимися. А в это время в пресноводных дунайских озерах и теплой, пригретой солнцем мелкой воде прибрежной полосы зрели мириады икринок, из которых скоро должны были появиться на свет новые поколения белуг, осетров, скумбрии и акул. И всем им суждено было вырасти и всю жизнь охотиться в полумраке глубин на мелкую рыбешку или стремглав бросаться врассыпную, когда из зеленой пучины вдруг появлялось белобрюхое чудовище с хищно раскрытой пастью и круглыми, неподвижными глазами.

Вечно голодная рыба бродила по подводным долинам, среди песков и скалистых ущелий, где холодно и темно и тяжело давит сверху вода, выслеживая, кусая, проглатывая добычу. Иногда — за последнее время все чаще и чаще — прожорливым хищникам попадались серебряные кусочки мелкой скумбрии. Одно движение хвоста и мощных плавников — и хищник с ходу заглатывал приманку, а с нею вместе и стальной крючок, который втыкался ему в пасть. Рыбина начинала биться, ничего не понимая, не в силах охватить случившегося своим рыбьим умом, потом замирала, неподвижно дожидаясь своей участи. Дельфины, которые могли, не меняя воздуха в легких, оставаться под водой только пятнадцать минут, тонули.

Потом Емельян Романов, Лука Георге, Ермолай или кто-нибудь другой из рыбаков, вышедших на промысел, проверяли заводы крючковой снасти на протяжении нескольких километров, по десять-пятнадцать тысяч раз в день повторяя одно и то же трудное, утомительное движение и останавливаясь лишь за тем, чтобы вступить в поединок с крупными хищниками подводного царства, оглушая их ударами молотка. Затем они доставляли улов на базу.

Лебедки «Октябрьской звезды» поднимали сетку, до краев наполненную продолговатыми, сизыми, пепельно-серыми, коричневыми туловищами с белыми брюхами. Тут были и морские коты с колючей головой; и белуга, размером больше человека, а весом больше трех; и плоская камбала, прожившая десятки лет на одном — белом — боку и засыпавшая теперь на другом — коричневом — как бросил ее в лодку рыбак; и акулы с туго набитыми кишками и острыми шипами по всей спине. Кто-нибудь дергал за веревку, дно сетки открывалось, и целый поток скользких, холодных тел с шумным шлепанием вываливался на палубу.

Потом рыбу разделывали, полоскали под шлангом и резали на куски, потом солили, или замораживали в холодильниках, или жарили и варили в автоклавах. По палубе «Октябрьской звезды» ручьями текла кровь, черная и коричневая сукровица; вокруг парохода плавали в воде розовые, пурпуровые, красные рыбьи потроха. Чайки набрасывались на них с пронзительным криком, дрались, пуская в ход крылья и сильные, острые клювы. «Октябрьскую звезду» вечно окутывал густой запах жареной рыбы и горячего рыбьего жира. Сейнеры бесконечной чередой доставляли на берег ящики с консервами и возвращались с запасом пустых коробок и банок. Работали круглые сутки: если днем выбирать снасть было жарко — ее выбирали ночью, а днем отвозили рыбу на пароход. На баке красовалась доска, на которой записывали результаты соревнований. Впереди всех шла бригада Космы — того самого, который был в лодке у Емельяна. Профсоюз деятельно заботился о распространении соревнования на всю рыболовную флотилию. Работа партийной организации улучшилась. Из обкома прислали двух молодых инструкторов. Адам не покидал корабля.