Буревестник

— Левее… — пробормотал Емельян.

Воздух был насыщен испарениями, дышалось трудно, парило. Помощник Емельяна, Афанасие, был флегматичным, молчаливым парнем. Мокрая от пота рубаха липла ему к спине.

— Левее…

К обеду, погрузив, на куттер несколько тонн рыбы, Емельян отправил улов на пароход.

— Ищи меня на несколько миль восточнее! — крикнул он старшине куттера. — Кажется, будет ветер. Мы поставим паруса и уйдем.

— Не беспокойся, не потеряю! — откликнулся старшина.

— Где же тебе потерять нас? На то у тебя тетрадь, компас, часы… Мы будем градусах в восьмидесяти отсюда… Час ходу!

Емельян оказался прав. Вскоре поднялся ветерок, правда слабенький, но совершенно достаточный, чтобы сдвинуть с места черные лодки Романовской бригады с их треугольными желтыми парусами. Когда они поравнялись с бригадой Ермолая, потом с лодками молодежи, через разделявшие их волны поплыли голоса державших совет рыбаков. Сидя на корме, овеваемый слабым, теплым ветерком, Адам вглядывался в ясное небо, в прозрачные ленивые волны. Емельян, сложив руки рупором, уговаривал остальных последовать его примеру и перейти на более глубокое место, туда, где обычно держится крупная красная рыба. Рыбаки послушались, и вскоре целый караван лодок под парусами, медленно плывя по пустынному морю, направился к востоку.

Первым спустил паруса Емельян.

— Пришли, — сказал он решительно.

Бригада остановилась. Емельян развел огонь в старой, проржавевшей железной печурке. Адам достал из-под мостков небольшого осетра и принялся его чистить.

— Действительно, матерый контрабандист, — пробормотал он с серьезным видом, орудуя ножом.

Емельян, который в это время дул в огонь, посмотрел на него одним глазом и хитро подмигнул. На море появилась пепельно-желтоватая дымка, выросла, приблизилась вплотную и исчезла.

— Емельян!

Емельян поднял голову: кричал Ермолай.

— Что у вас там?

— Обедать собираемся…

— Мы тоже…

— Айда сюда! Чем больше народу, тем лучше… Кос-маа!

Лодки молодежной бригады, пеня воду, быстро скользили по волнам.

— Чего тебе?

— Куттер вас найдет?

— Мы там Костю оставили — ему еще нужно убрать снасть. Когда куттер вернется, он ему скажет.

— Подходи, с нами обедать будешь!

Немного погодя послышался голос Космы, переговаривавшегося с парнями из других лодок их бригады, но понять, что именно они говорили, было нельзя. Остальные лодки ушли дальше и скоро превратились в точки, а Косма спустил парус и, работая веслами, приблизился к тому месту, где на волнах, то касаясь бортами, то расходясь насколько им позволял счаливавший их канат, качались лодки Романова и Ермолая.

Симион Данилов к обеду не явился, а обедал отдельно, со своей бригадой. Адам все время чувствовал его присутствие, его тяжелую сосредоточенную злобу, и забыл про него, лишь разговорившись с молодежью: Космой, Андреем и еще одним парнем из их лодки.

— Эх, Косма, Косма… до сих пор не могу себе просить, что выпустил тебя из своей бригады… И неужто тебе самому не жалко было уходить? — корил Емельян молодого богатыря. — Что скажешь, а? Я тебя старшиной сделал, а ты, вижу, стариков забываешь… Ох, молодежь, молодежь! Сердце у вас все равно, что у акулы — то самое, которым Ермолай водку закусывать любит… Ешьте, ребята, берите еще… Осетринка хоть и жирна, а если ее посолить да в уксус обмокнуть, харч получается хоть куда: царям такое кушанье не всегда достается… Крестись, Тихон, благодари бога за каждый кусочек!

— Я и так благодарю, не беспокойся, — невозмутимо ответил бородач.

Емельян, Адам, Афанасие, Ермолай, Косма, Андрей, Тихон кое-как разместившись в лодке Романова, медленно ели. Перед ними было еще полдня тяжелой работы. Все молчали, думая каждый о своем, кроме хозяина, без умолку болтавшего, чтобы не скучали гости:

— Что с тобой, Адам? Что с тобой, товарищ Жора? И все-то ты молчишь, все о чем-то думаешь. В нашей лодке этого не полагается… У нас лодка веселая…

— Разве я не весел? — улыбнулся Адам. — Уже много лет, можно сказать даже никогда еще мне не было так легко на сердце, как сейчас…

Емельян кивнул, показывая, что вполне понимает своего собеседника:

— Как же иначе? Ты ведь вернулся на море…

Адам улыбнулся, зная, что он счастлив не только из-за моря.

— Да, — произнес он задумчиво. — Я вернулся на море…

— Кто с молодости был рыбаком, — провозгласил Ермолай, поднимая густо смазанный осетровым жиром указательный палец, — у того море навсегда здесь, в самом сердце!

Он ударил себя пятерней по голой груди, на которой отпечаталось пять жирных следов.

Адам, в шутку, последовал его примеру, тоже хлопнув себя по груди:

— Здесь оно у меня!

— Черт бы его драл, ваше хваленое море! — с яростью произнес чей-то молодой голос.

Все удивленно обернулись. Оказалось, что так непочтительно выразился о море Андрей, работавший теперь в бригаде у Космы.

— Когда же этот парень разучится ругаться? — возмутился Ермолай, — словно, ей-богу, его мать и словам-то другим не научила…

Косма рассмеялся:

— Он говорит, что бросит ругаться, когда ты, дядя Ермолай, бросишь пить…

Адам внимательно посмотрел на Андрея, спрашивая себя, где и когда он слышал точь-в-точь такие же упреки… Это было давным-давно… Тогда за сквернословие доставалось ему, семнадцатилетнему Адаму, неукротимому, строптивому дикарю, отчаянному ругателю…

— Плохо, когда не можешь воздержаться от водки, но не лучше, когда не можешь удержаться от ругани, — ласково обратился он к светловолосому пареньку. — Если хочешь стать настоящим человеком, приучи свой язык говорить только то, что нужно, а зря не болтать…

Ему почудилось, что он разговаривает сам с собой — с тогдашним, озорным, своенравным парнем. Нет, этому не придется испытать того, что когда-то испытал он. Счастливы те, кто начинает жизнь теперь. «А сам-то ты, Адам Жора, разве не начинаешь жизнь теперь? — мелькнуло у него в голове. — Ведь и для тебя настоящая-то жизнь только что началась…»

— Что оно тебе сделало, море? За что ты его клянешь? — снова обратился он к Андрею.

Парень, молчавший все время, пока Адам его укорял, пожал плечами и сердито проворчал:

— За переменчивость. Вот увидишь: придется нам теперь грести, как сумасшедшим…

— Что верно, то верно, — подтвердил Емельян, в шутку ссорившийся о чем-то с Ермолаем. Оба с тревогой посмотрели вокруг.

— Так и есть, — пробормотал Ермолай. — Так и есть…

Смолкли разговоры и на других лодках — на двух из Емельяновой бригады, трех из Ермолаевой и одной, в которой был Косма, — едва колыхавшихся на сразу утихших волнах. Рыбаки поднимались с банок и, стоя, вглядывались вдаль.

Ветер совсем спал. Море дышало лишь мертвой зыбью. Ставшая свинцово-серой вода, тревожно, словно собираясь закипеть, хлюпала под бортом, расходилась мелкой волной. В воздухе стоял белый туман, сквозь который кое-где еще проглядывало голубое небо. Но таких прогалин становилось все меньше. Быстро темнело. Это не были настоящие сумерки, а какой-то удручающий серый полусвет. К тому же в сумерки никогда не бывает так жарко, а теперь над морем вдруг повис удушливый зной, заставлявший рыбаков то и дело утирать градом ливший с них пот.