Бурвиль

Если мадам Бурвиль не пошла по этому пути, то, наверняка, прежде всего потому, что не испытывала к этому никакой тяги. И, главное, не в обиду ей будет сказано, не этого ждал от нее муж. Потому что поспевать за Бурвилем при его возвышении -значило идти рядом с ним, помогая ему сохранять в себе человека, вопреки профессии, которая грозит его уничтожить.

Это на ее долю выпало оберегать семейный очаг, где муж мог бы заново обретать себя. И поскольку у него не было возможности в желаемой мере посвящать себя воспитанию детей, посвящать им себя вдвойне - и за него и за себя. Воспитание детей - проблема нелегкая вообще. Она особенно тяжела для семьи, где отца почти никогда нет дома, как бы он ни старался компенсировать свое отсутствие подчеркнутым вниманием в те редкие моменты, когда он дома. Жене актера приходится заниматься детьми за отца и мать одновременно. Именно так поступила и мадам Бурвиль. Восхитительная не только своей нежностью, но и силой материнской любви, она, можно сказать, одна воспитывает детей и руководит их учебой. Она повторила забытые учебники, изучила совершенно новые, незнакомые ей, чтобы стать просвещенным наставником своих сыновей.

Это достойная женщина, чей портрет дополняет и завершает портрет достойного мужчины - ее мужа.

Актер и человек

Итак, Бурвиль в жизни - в некотором роде двойник персонажа, которого он играет на сцене и экране. Поэтому публика не ошибается, когда объединяет обоих в один символ. И я остановилась на некоторых штрихах его личной жизни отчасти потому, что это, наверное, интересно тем, кто хотел бы проверить свои впечатления. А отчасти, и главным образом, потому, что между актером и человеком существует взаимозависимость. Он потому такой актер, что он такой человек. И все же редко взаимосвязь бывает столь крепкой, как в данном случае. До такой степени, что кажется, будто Бурвиль не играет, например, когда он снимается в сцене из повседневной жизни (разумеется, совсем другое дело -характерные роли!). Поскольку в кино роль отрабатывают план за планом, за несколько минут до съемки видишь, как актер сосредоточивается, чтобы "вжиться" в свой персонаж. Это происходит и с Бурвилем. Но чаще всего он бросает свою реплику с ходу, сразу находя правильный тон и жесты. Случается, уже перед самым сигналом "тихо, снимаем" он шутит, заканчивает начатый разговор и - хоп!
– при стуке хлопушки он уже в своей роли. И тогда замечаешь, что ему не приходится менять голое, выражение лица, позу, чтобы найти нужную интонацию, он вошел в кадр из наплыва. Потому что во всех ролях, близких ему по духу, Бурвилю достаточно одного - быть самим собой. В результате, увидев его в кино, вы узнаете, каков он в жизни.

Из этого, однако, не следует делать вывод о полном тождестве актера и его персонажа - славного малого, который зачастую бывает одурачен или побежден. В жизни с ним не бывает ни того ни другого. Как мы видели, в жизни он твердо придерживается своей линии поведения. И точно так же, как он защищает свое семейное счастье, не позволяя профессии разбить его, так он умеет защищаться и в своей профессии -втором слагаемом его счастья. Он не из тех, с кем можно поступать как заблагорассудится. Будучи реалистом, он знает, что не надо бояться столкновений с жизнью и людьми, как это ни трудно... При этом он не делает горьких обобщений о человечестве, но учитывает это в своей жизненной практике. Мне кажется, его довольно хорошо характеризует одно народное выражение: не трогайте его, и он никого не тронет. Но если его "тронуть", он даст отпор... Его добродушие никогда не переходит в глупость. Надо учесть, что Бурвиль-человек отличается от своего излюбленного персонажа еще и тем... что он актер. И что даже если он и не выставляет этого напоказ, он всегда движим той страстью, которую мы подметили у него еще в молодости. Односельчанин Бурвиля, который говорил про пятнадцатилетнего Андре Рембура, что у этого парня не все дома, раз он бегает на вечеринки и распевает песенки, а не добивается, как старший брат, солидного положения в обществе, конечно, теперь уже думает о нем иначе, поскольку Бурвиль-актер зарабатывает миллионы. Тем не менее все осталось по-прежнему. Просто, добившись удовлетворения своей настоятельной потребности играть, он, не став благоразумнее прежнего, уже не вызывает укоров в неразумии. Раз Бурвилю "повезло" и он "преуспел", его стремление удовлетворить свою страсть уже не кажется безумием.

Если же он приемлет жизнь, которая, как ни старайся, неизбежно лишает его многого, что ему любо-дорого, значит он по-прежнему движим страстью. Но при всем том, что он поразительно степенный человек и старается удерживать ее в границах разумного, страсть бушует в нем по-прежнему.

Все та же страсть

Приступив к этой книге, я заготовила ряд вопросов, на мой взгляд, "коварных", поскольку их цель - получить от Бурвиля ответы, предоставляющие возможность для интересного толкования. С Бурвилем такой прием ничего не дал, или, скорее, мои вопросы лишь подтвердили тождество того, кого он играет, с тем, кто он сам.

Но в числе этих вопросов был такой: намерены ли вы, подобно многим актерам, уйти в отставку в какой-то момент вашей карьеры или, как Мольер, умереть на подмостках? Интересен не столько ответ, о котором я могла бы догадаться и сама, сколько удивление, отобразившееся на лице Бурвиля, -словно такого вопроса для него никогда не существовало. И теперь я думаю, до чего же он добрый человек, если не послал меня к чертям со словами: "Вы спрашиваете меня такие глупости, а еще вознамерились писать обо мне книгу!" Но он не только очень любезно мне ответил, но и попытался втолковать, что так вопрос вообще не стоит. Не помню слов, но сдержанным голосом, медленно, нерешительно - так, как говорят о вещах, дорогих сердцу, - он объяснил, что профессия актера отвечает всем чаяниям его жизни, что он просто не мыслит себе жить и не быть актером. И если ему не придется больше играть, это будет равносильно тому, что больного астмой лишить кислорода... И, разумеется, он надеется "умереть на подмостках", как Мольер. Это более, чем надежда, - это веление жизни.

Играть, играть всегда - в этом заключается для него безмерное счастье... Быть актером и все больше совершенствоваться в своем мастерстве. Тут не обходится без недоразумений с публикой. "Все-таки жаль, - сказал один из его поклонников, - что такой крупный актер порой выступает в посредственных вещах". Что правда, то правда. И мне кажется, тут требуются объяснения.

Когда в фильме (или пьесе) посредственного содержания публика видит актера, которого считает крупным, она находит простейшее объяснение - по ее мнению, актер пошел на уступку, прельстившись деньгами. Говорят: "Он играет в чем попало, без разбора". Подразумевая: ради денег. Как для кого, но для Бурвиля вопрос о деньгах никогда ничего не решает. Прежде всего следует подчеркнуть, что, читая сценарий, зачастую трудно угадать, каким получится фильм. Тут слишком много привходящих обстоятельств, слишком много людей участвует в этой "кухне". Когда-то Марсель Паньоль потребовал сжечь фильм, режиссером и продюсером которого был он сам. Он предпочел потерять огромные деньги, нежели выпустить на экраны халтуру, хотя, когда он согласился его снимать (и финансировать), надо полагать, сценарий казался многообещающим. Незачем говорить, что, как правило, продюсеры выпускают на экран все финансируемые ими фильмы, дабы вернуть вложенные капиталы, а если они не удались - тем хуже. Случается, уже на съемках все чувствуют, что фильм не удается. Однако в его производство втянуто столько людей, что приходится доводить дело до конца, на беду тех, кто за него в ответе, - режиссера, актеров.

Следовательно, из многообещающего сценария может получиться неудачный фильм, и, наоборот, тот, от которого чудес не ждали, вдруг загорается волшебным светом. Главное, надо понять, что актер рассматривает фильм или пьесу не так, как это делает публика или критика. Он прежде всего думает о своей роли, о том, что он может из нее сделать, как сможет проявить в ней свои способности. Несомненно, он обращает внимание на качество сценария, насколько его удается правильно оценить при чтении. Причем Бурвиль с его особым стилем исполнения никогда не согласился бы играть, например, в фильме Годара - режиссера чуждой ему школы, который адресуется к иному зрителю, нежели тот, кто составляет публику Бурвиля. Но главное не это. Фильм для Бурвиля - прежде всего роль и предоставляемая ею возможность проверить свои возможности, иными словами, сделать то, чего он еще не делал...

Например, мы говорим с ним о фильме "Веские доказательства", который я не принимаю, считая скверным: надуманные ситуации, отсутствие единства действия, просчеты в композиции и т. д. Бурвиль соглашается. Но я вижу - мы говорим о разных вещах. Ему важно, чтобы фильм отвечал каким-то требованиям его зрителя и позволял ему правдиво обрисовать - тут ничего не скажешь - проницательного, в известном смысле безупречного человека, который прячет свое великодушие, не выдавая его ни словом, ни жестом. Для Бурвиля этот фильм - победа, потому что ему удалась трудная роль или, по крайней мере, роль, предлагавшая ему такие трудности, с какими он еще не сталкивался.

Или же я упрекаю "Странного прихожанина" в длиннотах, штампах, в том, что игра, временами блестящая, нередко раздражает... Бурвиля же увлекла возможность вскрыть за множеством противоречивых граней двусмысленность своего персонажа - святоши-ханжи, вместе с тем, быть может, не такого уж ханжи, повернуть образ этого своеобычного тартюфа так, чтобы сделать его человеком пристойным. Со своей, актерской, точки зрения он прав. Без Бурвиля фильм несомненно был бы только забавной историей, сообразной язвительному духу режиссера Жан-Пьера Моки, и остался бы на уровне пикантного анекдота. С Бурвилем он становится почти исследованием характера, и я делаю оговорку "почти" лишь потому, что раскрытие актером характера своего персонажа смазано режиссером Жан-Пьером Моки, способным проявлять себя лишь в язвительности.

Он антипод Бурвиля по духу, и, как выясняется, Бурвиль любит сниматься у этого режиссера именно в силу того, что такой контраст оказывает на него тонизирующее воздействие... В результате некоторые сцены фильма превосходны, потому что в них превосходен Бурвиль. Если бы их вырезать и смонтировать, получился бы и в самом деле поразительный портрет его персонажа, который он сначала набрасывает контурно, постепенно дорисовывая позы или едва уловимые жесты... И углубляет (вспомним его взгляд, возносимый к господу богу, и его постоянный спор с небом...).

Актер играл эту роль, как и роль Тенардье, словно на пари, что увлекло его, ибо, начиная с определенного этапа карьеры, многие его роли представляли собой сражение, которое можно либо выиграть, либо проиграть.

Другая роль "на пари" - Ноэль Фортюна, где следовало сделать убедительной любовь очень красивой состоятельной дамы (Мишель Морган) к человеку не слишком

привлекательной внешности, согласно существующим

критериям, раскрывая его образ в различных аспектах... Или в фильме "Луженые глотки", где он опять расширяет актерский диапазон, придав своему герою Эктору внешний вид борца, здоровяка, победителя, но при всем этом не лишая его великодушия, типичного для традиционного бурвилевского героя.