Буря

— Да он, быть может, разумом тронулся!..

— Нет, просто с дороги устал. — заявил начальник стражи.

Как бы там не было, хотя, всеобщими усилиями его удалось развернуть и провести до ворот — Аргонию от него так и не смогли вырвать — он вцепился в нее накрепко, он готов был зубами вцепиться в каждого, кто посмеет до нее дотронуться. Так и осталась эта девушка на руках Маэглина; ну а воины, повели его по вздымающимся вверх улочкам, ко дворцу. Начальник стражи еще несколько раз пытался с ним заговорить, однако, так и не добившись никакого ответа, оставил — сам стал рассказывать, что интересно произошло за эти годы в городе — Маэглин его не слушал, да и мы не найдем ничего интересно во всех этих россказнях; разве что, упомянуто было, что город к юго-западу, тот самый, в котором перевернули когда-то все Маэглин и Барахир, сейчас процветает, крепнет, и живет по совсем иным законам, нежели прежде…

А мы скажем, что Трес был обильно засажен деревьями. Сейчас они, правда, стояли голыми, но по широким кронам яблонь и берез, ясеней и дубов — которые темнели над двориками, легко можно было представить, как зелено, как душисто здесь весною и летом — на многих ветвях были устроены кормушки, и в весеннюю пору город был заполнен птичьим пением столь же сильно, как и леса — все это помнил Маэглин, но все это не значило ничего — была одна только Аргония.

Наконец, вот и дворец: после недолгого разговора их пропустили через ворота в небольшой, но обильно окрашенный изящными мраморными статуями, и пустыми сейчас фонтанами сад. Фонтан придумали местные умельцы, ну а статуи откопали среди развалин старой эльфийской крепости, что была в нескольких верстах к югу от них.

Сам дворец представлял собой высокое здание, со множеством башенок и окошек, на центральной же части крыши располагалась астрономическая обсерватория, которую, на самом то деле, можно было видеть еще с десяти верст от города — именно она первой и поднималась из-за горизонта.

Между тем, про появления Маэглина уже было доложено, и его, ждали. Они прошли в залу, у стен которой трещало сразу несколько каминов, а у дальней стены, вздымался и ревел многометровыми языками самый из них большой — вообще, было сильно, до одурения натоплено, и все это для того, чтобы согреть одного человека, который сидел на возвышении, на золотящемся троне — сидел в парадных одеяния и в короне слишком тяжелой для его король Браслав-старый, которому год, как стукнуло девяносто, и который, как и полагается для такого возраста, был сед и морщинист; более того он был дрябл — да, за те двадцать лет, которые они не виделись он очень сильно изменился. Тогда ему хоть и было около семидесяти — он еще и мечом хорошо владел, и на коня без посторонней помощи вскакивал. Теперь он и истощился, и руки его жилистые подрагивали, и, вообще, даже этот жар его не грел — он часто поеживался; и то уж говорило, что кровь его совсем остыла. На Маэглина он взглянул без всякого интереса, проговорил только голосом, каким мог говорить разве что какой-нибудь дух льда, проведший в одиночестве многие века:

— Вернулся… И кто же она?

За Маэглина, который так был поглощен созерцанием лика Аргонии, что и не слышал ничего, и вообще не понимал, где находится, отвечал начальник стражи, и не забыл добавить, что Маэглин, по видимому, очень истомился, и лучше бы его расспросить более подробно после отдыха.

— А, хорошо… — равнодушно произнес Браслав-старый. — Ее в темницу, под надежную стражу.

Тут откуда-то выполз худосочный советник и прошипел:

— Теперь у нас будет хорошая заложница: можно потребовать за нее огромный выкуп, а можно — грозить ей смертью, ежели он вздумает начать войну.

— Да, хорошо. — слабо махнул жилистой рукою Браслав.

К Маэглину подошли несколько стражников, хотели взять Аргонию, однако, он с таким бешенством на них взглянул, что они поняли, что без насилия здесь не обойтись и выжидающе взглянули на Браслав — тот смотрел на происходящее с безразличием, с дремой в глазах. И тогда Маэглин склонился на обрамленным золотым волос личиком, и, роняя раскаленные слезы, зашептал:

— Там, где на тихий темный брег, Ведут веками волны бег, Стоит скала, а в той скале, В святой пещере, на земле, Стоит хрустальный грот во мгле, И смерть лежит на том челе. Взойдет печальная Луна, Откроет очи тут она — Лишь на минуту вечный сон, Был потревожен, будто он, Позвал ее из смерти вон — Но тихо умирает стон…

От этого голоса, от слез жарких, очнулась Аргония, только взглянула на него — и тут же глаза ее вспыхнули испепеляющей ненавистью; но не на Маэглина она уже смотрела, и залы она не видела. Ведь, в этой зале не было Его, которого она ненавидела с той же силой, с какой некоторые любят. А раз его не было поблизости — ничего и не значила эта зала…

Маэглин же и обрадовался, увидев, что она очнулась, и ужаснулся этого взгляда; он крепче прижал ее к груди — он даже и не понимал, что держит девушку; нет — по прежнему она для него была лишь маленькой девочкой, которую он поклялся когда-то спасти. И вот он плакал, спрашивал у нее что-то; но она ничего не отвечала, прикрыла свои очи, а он почувствовал как напряглось ее сильное, гибкое тело.

— Что нам делать? — обратился, наконец, один из воинов к Браславу-старому, который так и сидел, погруженный в какие-то свои раздумья.

— В темницу… в темницу… — произнес он тихим, дремой окутанным голосом.

— Маэглин, отдай ее по добру. — предупредил начальник стражи и положил руку на эфес меча. — С ней в темнице худого не сделают, даю тебе слово. Сам потом навестишь, увидишь, как ее устроили — накормят, напоят, спать уложат, а дурного…

Но он не договорил, так как Маэглин взглянул на него, и во взгляде этом столько непримиримого бушующего чувства было, что всем ясно стало — добром он не сдастся. Незамедлительно последовала команда:

— Сеть неси!

Менее чем через минуту принесли сеть, расправили ее, пошли на Маэглина который так и стоял, словно бы в оцепенении, в нескольких шагах от трона.

И вот он стал отступать к окну — медленно, шаг за шагом пятился, и, бросился бы, и вышиб бы оконную раму, там бы покалечился, а может (кто знает?) — может и убежал бы, и опять таки, все по другому бы сложилось. Но тут в одно мгновенье вот что случилось:

Разом вздрогнули и загудели от натуги все окна — то навалилась, и с мучительной силой надавливала налетевшая на Трес снежная буря. А еще раздались многочисленные, быстрые шаги, и вот у входа в залу предстало несколько новых фигур. То была пожилая, но еще сохранившая былую красоту женщина, а так же — два юноши и три девушки, одну из которых можно было назвать и женщиной — она держала на руках малыша.

— Маэглин! — позвала пожилая женщина, и в дрожащем голосе ее была сильная страсть, и нежность.

Вот она бросилась, раскрывши объятия, через залу — Маэглин замер. Замерли, ожидая развязки, и люди с сетями. Вот она уже совсем близко, и тогда какое-то неясное, но сильное воспоминание заставило Маэглина вскрикнуть — даже та единственная, которая значила Все, теперь отступила на второй план.

Он стоял пораженный, и тогда подошли стражники, и без всякого сопротивления взяли Аргонию.

А перед Маэглином стояла его жена! Позади, неуверенно — кто со слезами, кто с робкими улыбками подходили его дети, и был там его внучек, а, значит, — он уже дедушка!

Теперь в его разгоряченном сознании стремительно вспыхивали образы; вот, что он проговаривал:

— Жена, ты жена моя — даже и имени сейчас не могу вспомнить, единственное, что вспомнил — жена. Как мы с тобой познакомились?.. Кажется, у ворот… Мне было очень тоскливо — годы уходили, а мне так страстно захотелось, чтобы меня кто-то полюбил. Потому и тешил себя тобою. Говорил, что любил. Но, как же любил, когда и не вспомнил не разу за все эти годы… Как бы и не было тебя вовсе, и вот, если бы не ступила ты сейчас в эту залу, и не вспомнил бы никогда, про твое существование!.. Сколько мы прожили тогда — год, два?.. Значит, ни тебя, ни детей не замечал я… Но клялся же в любви; кажется, и плакал и смеялся… Голова раскалывается — сколько же воспоминаний теперь во мне!.. Но зачем, зачем — я и без тебя жил… Ты… ты лишний актер — уходи, и детей забери! Да — я больной, усталый, но, прошу — уходи…

Женщина, когда он только начал он говорить, заплакала, а при последних словах, ее лицо исказилось сильной мукой, и она выкрикнула:

— Но, ведь, я тебя все эти годы ждала!

В это же мгновенье, произошло еще вот что: стражники донесли Аргонию почти до выхода, и все это время она оставалась совершенно недвижимой, и не издала ни одного звука — они решили, что она вновь погрузилась в забытье, а потому — держали ее не сильно. Неожиданно она резко дернулась и выхватила из ножен воина шедшего рядом клинок. Никто еще и опомниться не успел, а клинок уж метнулся в воздухе, уж ударил того воина который нес ее в грудь — удар был столь силен, что пробиты были и кольчуга, и все кости — клинок прошел через сердце, и вырвался из спины. Воин тут же стал заваливаться, ну а Аргония уже была на ногах. Она выдернула клинок, бросилась к выходу, однако там, как из под земли появилось еще двое стражников — и это были настоящие богатыри — они бросились на девушка, и она вынуждена была отступить: тут же на лице ее отобразилась боль — вновь были потревожены не зажившие еще ребра. Поднялась тревога — на крики в залу вбежал еще отряд десятка в три воинов, и теперь всего их было не менее полусотни. Она отступала к окну, и начальнику стражи стал понятен ее замысел, последовал выкрик: «Все ворота закрыть!» — одновременно с чем воины бросились на Аргонию — меч взметнулся, зазвенела сталь, выбились в жарком воздухе искры.