Быдло

— А почему у него шея не зафиксирована? — ледяным голосом поинтересовался главврач. Ответом ему было гробовое молчание.

— Я сам его снял, — постарался я выручить своих лечащих врачей. — Хомут мешал очень.

— Что значит мешал? У вас смещение позвонков. Это называется: три миллиметра до паралича.

— Извините. Я не знал. Я снова приподнялся в постели и забрал с тумбочки пластиковый хомут. Главврач подозрительно внимательно проследил за моими движениями и спросил у коллег:

— Вы его сегодня к операции готовите?

— Да.

— А к какой операции, — забеспокоился я.

— Голову хотели вам на шурупы прикрутить, — пояснил один из врачей.

— А, может, не нужно? — робко предложил я. — У меня голова вроде на месте сама держится. Для убедительности я покрутил головой в разные стороны. Один из врачей сунул главврачу в руки большой снимок и принялся что-то объяснять вполголоса. Я с замиранием сердца ждал вердикта врача.

— Хм, — наконец сказал он. — Поздравляю вас со вторым рождением, больной.

— С третьим, — поправил я главврача. — у меня две недели назад клиническая смерть и кома были.

— Ого. А как вас к нам то доставили?

— Я из больницы сбежал потому, что на работе много дел было. А потом меня по ошибке полиция в изолятор посадила. А когда меня выпустили, то у ворот следственного комитета на меня подростки напали и избили. Меня скорая к вам увезла.

— Охренеть! — выдал врач. — Может мне вас сразу насмерть добить, чтобы сами не мучились и нас не мучили? Я промолчал. Покачав головой, один из матёрых медиков объяснил, что у меня сотрясение мозга и многочисленные травмы, а также ещё много всего, которое я не смог запомнить. Меня расспросили о том, что я помню. Докторам понравилось, что у меня не было провалов в памяти за исключением моментов, когда я был без сознания. Потом врачи долго совещались. Вердикт строгого врача был не утешительным: мне следовало лежать не вставая, не читать, не смотреть телевизор и не пользоваться гаджетами. Дозволялось мечтать, слушать радио, выздоравливать и строить планы на будущее, а также беспрекословно слушаться лечащего врача. На прощание главврач пообещал приковать меня к кровати, если попытаюсь сбежать на работу. После обхода появился то самый усталый следователь, а я никак не мог вспомнить его имя. После стандартных вопросов о самочувствии он рассказал, что на меня напал некий несовершеннолетний Налимов вместе с компанией своих друзей. Меня спасла как раз охрана следственного комитета, но задержать никого не получилось, зато весь беспредел даже со звуком записали камеры по периметру здания правоохранителей. От меня требовалось заявление для возбуждения уголовного дела, которое написал сам следователь, а мне оставалось только подписать. После соблюдения формальностей, следователь сообщил, что хочет взять с меня показания под аудиозапись. Я согласился. Следователь писал меня на солидного вида диктофон с поролоновой бобышкой на микрофоне. Его интересовало все, что касается несовершеннолетнего Налимова. Теперь он тоже был под подозрением, но я мало чем мог содействовать следствию. Я не знал даже имени этого паренька. Под конец встречи следователь сказал мне, что я здесь нахожусь под охраной. Тут я возмутился:

— Так вы же говорили, что я свободен!

— Вы свободны, а у дверей вашей палаты находится не конвойный, а охранник, в обязанности которого входит ваша защита от возможных нападений. И это моя заслуга. Могли бы и поблагодарить.

— Спасибо, — буркнул я. Такое внимание и забота со стороны правоохранителей мне отнюдь не льстили, а скорее настораживали. На этом мы и распрощались. Буквально следом за ним меня навестила жена. Любимая Лиля выглядела испуганной и подавленной, а лицо было заплаканным, но всё равно она старалась выглядеть бодро и натянуто улыбалась. Я чувствовал себя виноватым за то, что из-за меня на её долю выпали такие муки.

— Максик, миленький. Я так за тебя переживала. Ну, за что нам все это? Как ты себя чувствуешь?

— Цветочек, все хорошо. Я в порядке. Сейчас подлечат, и все будет так, как прежде. А как у вас дела? Я взял жену за руку. Она снова изобразила счастье на своём лице.

Тогда я спросил:

— Лиля, скажи мне, что у вас случилось. Ведь я же вижу.

— Нет. Всё в порядке. Ты не волнуйся, пожалуйста. Ведь тебе нельзя. За столько прожитых вместе лет я отлично мог понять, когда супруга пытается от меня что-то утаить. Все эмоции всегда были на её лице.

— Я знаю, что у вас обыск проводили. Вместо ответ Лиля закрыла лицо свободной рукой. После длинной паузы и нескольких всхлипов, она сдерживая рыдания мне сказала:

— Ты не представляешь, что у нас дома сейчас твориться. Милиция пришла всё перерыла и ушла. А теперь мы как в осаде. Приходят толпы сумасшедших подростков. Они весь подъезд разными гадостями исписали.

Окна разбили. Они кричат ужасные вещи. Мы с девочками из квартиры боялись выходить. Нас поджидали какие-то малолетки, кричали, оскорбляли. Я с дочками к Алле жить переехала. Что же будет, Максим?

Как нам дальше жить? Лиля громко разрыдалась. И закрыло лицо обеими руками. Я сразу представил, что творится у меня дома. Похоже, что моим избиением дело не закончилось, и «друзья» Евы принялись травить мою семью с бездумной жестокостью, которая свойственна именно подросткам. Хороши помощники, нечего сказать.

— Лиля, уезжай к маме. Срочно уезжай. Немедленно! Бросай всё. С работы увольняйся!

— А как же ты? — спросила Лиля всхлипывая.

— А что я? Здесь меня обихаживают, кормят, лечат. Вон. Даже охраняют. Я кивнул головой на двери за которыми сидел охранник. Движение отдалось болью где-то в черепе. Жена снова зарыдала, а я поднялся и обнял её за плечи.

— А вы езжайте. Мне покой нужен, а кокой тут покой, если за вас переживать буду?

— Максим, объясни мне, что происходит? Откуда всё это? Ведь было всё так замечательно. В дверь заглянула встревоженная медсестра и спросила всё ли у нас в порядке. Затем она сказала про ждущие меня процедуры, намекая, что Лиле пора уходить. Я попросил ещё пять минут. Разумеется, мы многократно перекрыли отпущенное время. Я подробно рассказал Лиле обо всём, что со мной происходило с момента разговора с Евой. За исключением одного: я ничего не рассказал Лилии о такой неуместной и непонятной влюбленности, которая навалилась на меня после разговора с девушкой-подростком. Реакция Лили на рассказ была несколько неожиданной.

— Ты сума сошёл. Зачем тебе чужие проблемы? Зачем ты лез не в своё дело?

— Лиля, чужого горя не бывает. Лицо жены мгновенно вспыхнуло:

— Бывает! Ещё как бывает! Своё горе, это когда ты в больнице оказываешься, а я места себе не нахожу. Когда дети болеют, когда тебя начинают травить сумасшедшие сопляки. Это наше горе. Зачем на себя брать чужое? Ты о нас подумал? Каково сейчас нашим девочкам?

Каково сейчас мне?! Я оторопело уставился на неё. Конечно, Лиля сейчас была взвинчена и чересчур напугана, что не удивительно.

— Лиля, а если с нашими девочками… Лиля зажала уши руками и плотно зажмурилась.

— Замолчи! Немедленно замолчи!!! Не смей так говорить! Она сейчас была похожа на подростка, спорящего с родителями.

Обвинять её в чем-то было бы слишком жестоко. После всего пережитого, мне и без слов было понятно, что происходит с моей второй половинкой. Она схватила мои руки и приблизилась ко мне на столько близко, что я видел практически одни только, блестящие от слёз, глаза с невероятно расширившимися зрачками.

— Максим, не смей больше туда лезть, — жарко зашептала мне Лиля в самое лицо. — Не смей! Забудь. Пообещай мне, поклянись. А иначе, выбирай: или я с девочками или эта Ева. Ты меня слышишь? Максим, о детях подумай. Кто для тебя важнее?

— Успокойся, не переживай. Я обещаю тебе. Вы для меня важнее всего остального. Мне едва удалось успокоить супругу. Мы бы ещё долго разговаривали, но зашла несгибаемая медсестра и строго сказала, что больше мне разговаривать нельзя и выпроводила мою Лилю. После разговора с женой, я был в бешенстве. Как эти сопляки посмели третировать мою жену и дочек? Как же я сейчас ненавидел этих юных отморозков. Я был готов просить моё избиение, но такое отношение к своей семье я простить не мог. Я позвонил следователю и рассказал о травле моей семьи. Ответ был однозначен. Нужно заявление в полицию. Без него он ничего не мог сделать. Лиля с девочками уехали из города в это же день. Уже вечером супруга зашла ко мне с дочками попрощаться и вручила, купленный для меня мобильный телефон с новой симкой. Она потребовала, чтобы я с ней созванивался никак не меньше трёх раз в день. Лиля изо всех сила старалась сдержаться и не показать детям, что у неё на душе. Жена с дочками уехала, а я остался коротать время в больнице. Утром следующего дня меня навестили сотрудники полиции. Причём ко мне заглянул тот самый сопливый оперативник. Оказывается, жена успела написать заявление в полицию на хулиганство, ущерб, погром и угрозы. От него я узнал, что репрессивный маховик закрутился: того самого Налимов и ещё двоих ребят задержали, а остальные находятся под подпиской о невыезде. В тот же день мне позвонил следователь и сообщил, что они поймали убийцу Евы. Вот так именно и сказал: «…поймали убийцу». Я ничего не смог ответить. Неужели всё закончилось? Неужели сошла на нет вся эта эпопея, которая началась со случайного разговора в автобусе?