Былинка в поле

– И никак я не пойму, почему не везет тебе, кума Марька?

– Да что ты, Фиена, бог с тобой, хорошо живу.

– Не любишь ты горюниться, жалобиться. А я, только ужми меня, заверещала бы на весь свет.

– А зачем? Люди жалеют на время, а потом самим им неловко. Давай, кума, сыграем песню, батюшка любит.

Они прислонились плечом к плечу, вытянули ноги рядом - босые - Марька, в ботинках - Фиена, - сдвинули платки с высоко навитых кос на макушках. Глядя сузившимися глазами на чернобыл на том берегу, Фиена тоскливо затянула сипловато осевшим голосом:

Уродился я,

Как былинка в поле...

Марька поймала лист с вербы, прикусила зубами, невнятно подхватила:

Моя молодость прошла

По чужой неволе...

Страшась своего рвавшегося вверх голоса, она повела десню одна, лишь с укоризной покосившись на Фиену.

А та, обхватив руками колени, положив голову на них, покачивалась поклонно, зажмурившись. Потом опрокинулась на спину, заслонив ладонями глаза от солнца и из этой тени глядела в небо.

..Не пошлет ли мне господь

Долюшки счастливой,

Не полюбит ли меня

Паренек красивый.

– Соловей ты залетный, кума. Думала я о своей жизни под твою-то песню. Вот бы мне разбогатеть. Я бы не чертомелила, пила бы чай с каймаком, сдобными булками.

Была бы гладкая, каталась бы на троечке. А ты о чем думаешь?

– Грех это, - едва слышно, как бы издалека прозвучал голос Марьки.

– Что грех?

– Да все это грех - не работать, кататься - и все грех. Пусти душу в ад и будешь богат.

Марька взяла ведра, пошла под берег на капустник.

Накат метнулся в тальник, но тут же осел, виляя хвостом:

из-за кругляша-песчаника высунулась голова Острепова.

– Марья Максимовна, одно слово...
– Он протянул поцарапанную о ежевику руку, но Марька не замечала ее.
– Скажи мне no-человечеству: Автоном... обижает?

– Всех баб обижают.
– Я свою не трогаю.

– А надо бы. Уж больно замечталась Люся Ермолаевна, чуть на ходу не спотыкается...

Не склеилась семейная жизнь Захара. Жена чуждалась его, дом запустила, сохла на глазах, говорила сквозь зубы. И Захар диву давался, невольно сравнивал жену с Марькой: муж бил, свекровь рычала, а она легка была на работе, пела песни, а когда говорила, голос звучал отрадой. И все чаще стал подкарауливать Марьку, хоть словом перемолвиться... "Мне обеими руками надо было уцепиться за Марьку, а я испугался", - думал он все горше.

– Ох, Захар Осипович, слабый ты, изверченный, хоть душа добрая. Сфальшивил ты мою жизнь вон тама... а теперь спрашиваешь, как, мол, мужик? Хвалит не нахвалится... Кума-а-а! Иди сюда, тебя председатель ищет.

Пока Фиена пробиралась по кустам, Марька, зачерпнув с мостков воду, ополоснула свои загорелые по щиколотку ноги. Как-то уж слишком просто спросила Захара: велик ли грех человеку руки на себя наложить?

Норовя повернуть на шутейный лад, он сказал, что человек сам себе хозяин - может жить, может и умереть.

Его смутила слабая, горько-примиренная улыбка на серьезном лпце Марьки.

– А-а, мой ухажер тута!
– сказала Фиена с бесстыдной самоуверенностью.
– Посиди с нами, Захарушка.

За ветлами у брода взлютовал голос Автонома:

– Засеку, сволочь, до смерти! Н-но!
– И свист кнута, и опять ругань.

Марька побелела.

– Убьет лошадь. Ох, кума Марька, не попадайся ему на глаза, - сказала Фиена.

Они видели, как от реки яа берег выбежал с изломанным кнутовищем в левой руке Автоном в бязевой рубахе, в засученных штанах. Синие глаза зло, по-коршуньему, круглились на его темном лице.

– Марька!
– хрипло позвал он.

Она рванулась встать, но Фиена приковала ее к земле.

– Не ходи. Изувечит.

– Марька! Куда, холера, делась?

Автоном кинул левой рукой кнутовище в пруд, оно, вжикнув, торчмя врезалось в омут и гадюкой выметнулось у синего атласного лопуха потопушки.

Марья подхватила ведро, лейку, заглянула в глаза Острецова:

– Захар Осипович, зла у меня нет на тебя, - тихо сказала она и вышла на дорогу.

К Фиене подбежал Накат, присел и завыл.

Фиена скинула с левой ноги ботинок, перевернула подошвой кверху.

– Ты зачем это?
– спросил Захар.

– А сам-то не знаешь? Чтоб покойника не было.
– Фиена ушла, поманив собаку.

...Когда Марька вышла из кустов, Автоном замахнулся на нее хворостиной, но не достал. На том берегу он сел на дроги с только что срубленными ветловыми слегами, поехал домой. Колеса скрипели, как всегда в последнее время, потому что Автоному опротивело хозяйство. И слеги ему не нужны были, но коли разделили по дворам, он вырубил свою делянку.

Она шла позади, по пояс в пыли, которую взметала лохматая вершина ивы, волочившейся листьями по дороге.

– Садись, - велел Автоном, останавливая гнедого.

Марька прошла мимо, незнакомо решительным шагом.

Встречь попадались подростки, отводившие коней в ночное.

– Сам едешь, а жена босоногая по колючкам сбочь дороги ушагивает, сказал один бойкий подросток.

– Не срами меня, садись, Марька.

Она остановилась на секунду, потом ускорила шаг.

Дома ждали ее две коровы. Но нынче она не стала доить их, взяла из люльки сына, села на табуретку у стены мазанки, дала ему грудь.

– Не наглядишься на своего Гришку!
– сказала Фиена и, громко стуча подойником, пошла доить коров.

Марька, распеленав сына, пересыпала желтой деревянной гнилушкой пахи.

Домнушка сидела на порожке мазанки, палкой отгоняла кур и воробьев от вянувшей на скатерке лапши.

– Марька, дай мне своего-то крику на, - попросила Домнушка, протягивая руки на крик ребенка.

Мальчик пугливо смотрел на белые, как молоко, бельмастые глаза, прилипал к груди матери.

– Господи, боится он слепую... а прежде любили детки меня.

Марька ласково уговаривала сына пойти к бабке. Он вздрогнул, очутившись в ее сухих и тонких руках. Бабка держала его на коленях, задыхаясь от горькой радости, целуя теплую макушку, тихо плакала.

Василиса зашипела на нее:

– Когда ты развяжешь мои рученьки, сидень?
– и пробовала отнять у нее мальчика. Но он уже не уходил от слепой.

– Господи, услышь мою слезницу, приобщи меня, грешную, ослобони людей от моих обуз, развяжи руки им, - сказала Домнушка.

Почуяв запах молочной упревшей каши, Домнушка попросила Марьку положить ей ложечки две.