Бюро темных дел

– Вы тоже так считаете?

– Скажем, я не питаю ни малейшего доверия ни к богатому сословию, которое захватило власть после Июльских дней, ни к королю, который изображает из себя доброго буржуа. Если народ не возвысит голос уже сейчас, в скором времени вы увидите, как на него обрушатся репрессии, не менее страшные, чем в самые темные периоды нашей истории.

– Однако вы не можете не признать, что до сих пор Луи-Филипп проявлял терпимость к оппозиции. Соблюдается свобода прессы, манифестации никто не разгоняет, полиция вмешивается, лишь когда возникают вспышки насилия и явные беспорядки.

Эварист Галуа взглянул на собеседника с ехидной улыбкой.

– Однако в то же время инспекторам полиции приходится порой превращаться в шпионов, – иронично заметил он.

– Уверяю, вы ошибаетесь, – сказал Валантен. – Вашим подпольным обществом я заинтересовался лишь постольку, поскольку занимаюсь делом Люсьена Доверня. Мне поручили расследовать подозрительные обстоятельства его гибели.

– Я думал, уже доподлинно установлено, что несчастный покончил с собой.

– Так и есть. По крайней мере, все указывает на это. Однако некоторые весьма загадочные моменты – прошу прощения, я не вправе раскрывать вам все подробности – требуют прояснения.

– Вот как? – качнул головой математик, внезапно помрачнев. – Если это правда, тогда вы сегодня подвергли свою жизнь опасности ни за грош. Могу заверить вас, что «Якобинское возрождение» не имеет никакого отношения к смерти Люсьена. Среди нас есть несколько горячих голов, но власть народа мы намерены утверждать реформой институтов власти, только так и не иначе. Как вы сами заметили, даже сам Фове-Дюмениль отказался стать убийцей, когда мне удалось убедить его, что ваша казнь будет преступлением.

– И снова я считаю своим долгом выразить вам свою благодарность.

Юный Галуа досадливо поморщился:

– Увы, несмотря на мое вмешательство, вы всё еще в опасности. Дуэль, которая вам предстоит…

– Дуэль будет завтра! – весело перебил его Валантен, дружески хлопнув по плечу. – А пока что я жив и предлагаю вам отпраздновать это у меня дома за бутылкой шампанского!

Молодые люди продолжили путь по вымокшему и выстуженному Парижу к улице Шерш-Миди. Они уже сворачивали под изящный портик дома номер 21, когда позади прозвучал властный голос:

– Инспектор Верн! Инспектор Верн, подождите!

Валантен обернулся. У тротуара на противоположной стороне улицы стоял фиакр с извозчиком на облучке, готовым в любой момент щелкнуть хлыстом и пустить упряжку вскачь. Из окна в дверце высунулся мужчина и энергично махал рукой.

– Однако! – пробормотал Валантен. – Вот уж кого не ожидал я тут увидеть…

– Кто это? – поинтересовался Эварист Галуа.

– Мой нынешний начальник, комиссар Фланшар. Не знаю, что ему от меня нужно, но я не могу его проигнорировать, иначе он заподозрит, что происходит нечто странное.

Математик закусил губу. Некоторое время он колебался, не зная, как поступить, но в конце концов кивнул:

– Хорошо, идите. Но помните, что я за вас поручился. Вы дали слово сохранить все в тайне и завтра явиться на место дуэли.

– Не бойтесь, слово я не нарушу. Приезжайте за мной завтра на рассвете сюда, к этому дому. Я буду полностью в вашем распоряжении. Мои апартаменты занимают весь четвертый этаж.

Молодые люди обменялись рукопожатием, скрепляя соглашение, и Валантен торопливо пересек мостовую.

Комиссар Фланшар встретил его довольно прохладно:

– Я уже почти час торчу у вас под дверью на собачьем холоде! Где вы, черт возьми, пропадали? По вашему растерзанному виду можно подумать, что вы сбежали со свадебной гулянки!

Злоключения Валантена в погребе «Трех беззаботных коростелей» не пошли на пользу его элегантному наряду. Шейный платок развязался, редингот был перепачкан землей, штанина панталонов разорвана. Распухшая скула и разбитая губа откровенно свидетельствовали о его участии в драке. Больше всего на свете ему в ту минуту хотелось немедленно принять горячую ванну и опрокинуть бокал арманьяка в качестве общеукрепляющего средства.

– Со свадебной гулянки, думаете? Тогда можете себе вообразить, какова была невеста: истинная фурия!

Хищное лицо комиссара в обрамлении львиной гривы невольно расплылось в улыбке.

– Ладно, садитесь скорее, Верн, все расскажете по дороге. Я везу вас к префекту полиции. Он желает пообщаться с нами обоими.

* * *

На вид глава парижской полиции был, прямо скажем, неказист. Одевался неброско, цвет лица имел желтушный, нос дряблый, щеки обрюзгшие. В целом Амеде Жиро де л’Эн походил на англиканского пастора, скорбного несварением желудка. Подчиненных он встретил в аскетично обставленном кабинете, где было только все самое необходимое для работы, и предложил сесть.

– Я вызвал вас, господа, чтобы побеседовать о несчастном случае с юным Довернем. Его отец – мой давний друг. Смерть единственного сына, как вы можете себе представить, оставила его безутешным. Он лично обратился ко мне с просьбой провести тщательное расследование всех обстоятельств драмы. Поначалу я согласился удовлетворить его просьбу скорее из глубочайшего сочувствия к отцовскому горю, нежели по какой-либо иной причине. Ведь самоубийство не вызывало сомнений…

– Все собранные свидетельства по делу указывают на это, как на доподлинный факт, – веско подтвердил Фланшар.

– Однако, когда я читал материалы, которые вы мне передали, комиссар, – продолжил префект, указав на толстую папку в сафьяновом переплете, лежащую на секретере, – один момент привлек мое внимание. В записях упоминается, что юный Довернь несколько минут стоял перед зеркалом, прежде чем выброситься в окно.

– Несколько человек это засвидетельствовали, – осторожно сказал Фланшар.

– Мне кажется по меньшей мере любопытным тот факт, что молодой человек, пребывающий в беспросветном отчаянии, которое толкает его свести счеты с жизнью на глазах у родной матери, считает возможным задержаться ненадолго, чтобы повертеться перед зеркалом, как будто он собирается на галантное свидание. А вам, комиссар?

– Это действительно весьма необычно. Присутствующий здесь инспектор Верн предоставил мне вчера отчет, в котором подчеркиваются другие заслуживающие внимания детали, хотя пока что я думаю, любые выводы на их основании будут слишком поспешными.

– Я ознакомлюсь с этим отчетом с превеликим интересом. А сейчас вынужден вам сообщить, что дело Доверня оказалось куда сложнее, чем можно было предположить. – Префект полиции отодвинул стул, встал и принялся мерить шагами кабинет, заложив руки за спину и досадливо хмурясь. – Представьте себе, господа, вчера вечером у нас появился еще один мертвец, при еще более странных обстоятельствах. Господин Тиранкур, коммивояжер и известный бонапартист, совершил самоубийство в публичном доме неподалеку от Пале-Руаяль. Бедолагу, судя по всему, одолел внезапный приступ безумия, когда он находился в обществе одной… скажем, одной из представительниц обслуживающего персонала. Тиранкур перебил в комнате все зеркала канделябром и угрожал своей спутнице пистолетом. Работники дома, услышав визг девушки, бросились на помощь и выбили дверь, которую безумец запер на ключ. В тот самый момент, когда они ворвались в комнату, Тиранкур обратил оружие против самого себя: приставил ствол к груди и спустил курок. Смерть не была мгновенной – он успел прошептать несколько слов, прежде чем испустил последний вздох.