Царь муравьев

Не смейтесь надо мной, пожалуйста. На город опять свалилась ночь, в психбольнице полумрак, и я снова лежу на койке под протертым до дыр пододеяльником – колючее одеяло скомкано и валяется в ногах. Гляжу на отблеск желтой лампы на шершавых стенах и не могу сомкнуть глаз. Все кончается, подходит к логическому завершению. Я слышу, как их машина подъезжает к воротам больницы, как открываются одна за другой двери, как мерно стучат кожаные подошвы их ботинок по рассохшимся половицам госпитальных коридоров. Они идут за мной жесткой сосредоточенной вереницей – всего лишь одно из тысяч их дел, не должное занять много времени. Может быть, нет уже в живых Жени, и некому защитить меня, замолвить за меня словечко. Я стал совсем не нужен, совсем никому. Меня выведут из больницы и пустят в расход.

Я не нужен нигде, даже на больничной койке.

Они идут.

***

После разговора с Благовещенским я непостижимым образом продержался еще неделю. Все это время оживал только тогда, когда появлялся в своем отделении. Спасало то, что почти все пациенты были старичками-европейцами, и много приходилось болтать по-английски, по-испански, порою вворачивать словечки по-немецки и даже по-голландски, хотя то, что я знал по-голландски, было сплошь ненормативной лексикой. Но когда я возвращался домой, в темную и пустую квартиру, где только кошка жалась к моим ногам и просила очередной порции рыбы, депрессия накатывала на меня двадцатиметровым цунами и топила с головой, поднимала вверх ногами и с размаху шмякала о стену.

Я начал употреблять алкоголь. Сначала пил потихоньку, в крошечных дозах, но и это действовало с отвычки убийственно, валило с ног и приносило блаженные часы бесчувственного, без кошмаров, сна. Я знал, что подлизам нельзя спиртного, потому что они начинают выделять какие-то ненормальные феромоны… Но что я знал о феромонах? К тому же, тяпнув виски, я не выходил из дома, а сразу же принимал душ, и голым падал в постель, навалив на себя два одеяла, и прятал голову между двумя подушками.

Виски в моей квартире было полным-полно – впору напоить роту ирландских солдат. Само собой, я не купил ни бутылки. Всего лишь подарки от иностранных пациентов. Наше начальство смотрело на это сквозь пальцы – ясно, что нормальный подлиза пить спиртное не будет.

Я был ненормальным подлизой. И вообще я становился все более ненормальным. И Женя не возвращалась, чтобы спасти меня. И ответ на вопрос, когда она вернется, и вернется ли вообще, мог дать только Ганс, к которому мне было строжайше запрещено подходить ближе, чем на сто тысяч километров.

Я выживал из последних сил. Пил все больше и больше – заливал из горла сразу по полбутыли «Блювокера», а потом, через час, вторую половину бутыли. И, не поверите, по утру от меня даже не пахло – фрагрантский организм перерабатывал всю спирто-торфяную дрянь без остатка. Я перестал доползать до постели, спал голым прямо на полу, на расстеленном одеяле, и кошка согревала меня своим тощим облезающим тельцем. По утрам я находил время, чтобы кое-как побриться, позавтракать бутербродами с рыбой и запить их горчайшим черным чаем. Перестал ходить в бассейн и в лес, забросил рыбалку – надоело все до смерти. Мне казалось, что я умираю. Я жил за гранью нервного срыва – двигался, питался, делал свою работу автоматически, как зомби. Даже алкоголь перестал приносить облегчение – только лишь временное забытье, пустое и беспросветно черное.

Ганс предупредил меня о том, что влюбленные подлизы не могут долго жить друг без друга. Я умирал здесь, а что было с моей Женькой там, в неведомом далеком месте? Может быть, ей было еще хуже, чем мне?

Доза моя все увеличивалась, а алкоголь не кончался. Виски, водка, коньяк, текила, всякая экзотика вроде абсента, кальвадоса и мескаля. И в конце концов случилось то, что неизбежно должно было случиться. Я напился до такой степени, что потерял всякий контроль.

С утра. Если хочешь угодить в большие неприятности, лучше напиваться с самого утра – рекомендую. Со времени ухода Жени прошло ровно пять недель. Я отметил эту дату достойно – встал с пола в восемь утра, метким пинком послал кошку в верхний угол ворот, схватил рукою бутылку кальвадоса, и, слегка закрутив, вылил ее содержимое себе в глотку.

В десять меня ждала первая операция – богатая дамочка из Венгрии заплатила, чтобы я переделал ее бюст. Чтобы ушил восьмой размер ее молочных желез до четвертого, уменьшил ареолы в полтора раза, и произвел то, что называется «лифтингом», то есть переместил соски вверх и сделал грудь бабушки возрастом под шестьдесят относительно похожей на упругие грудки калифорнийских силиконовых старлеток. Раз плюнуть, в общем-то, полтора часа работы.

Дамочка меня не дождалась, я занялся куда более важными делами. Шатаясь, добрался до второй бутылки кальвадоса, ополовинил; шатаясь еще больше, дошел до двери, открыл ее, запер за собою и побрел куда-то.

Минут за десять я дошел до своей машины (обычно это занимало в два раза меньше времени). Плюхнулся на сиденье, завел двигатель и поехал.

Какие-то остатки разума еще обитали во мне, поэтому, криво допилив до окраины города, я причалил к обочине, поставил машину на сигнализацию и начал ловить такси. Понял, очевидно, что не смогу проехать мимо первого попавшегося автоинспектора.

Пять автолюбителей отказались сажать меня в тачку, настолько ужасно от меня пахло. Они дергали носом, быстро закрывали стекло и еще быстрее уезжали. Шестой согласился. Он был профессиональным таксистом, на крыше его «Волги» стоял желтый фонарь в клеточку. Видимо, он привык ко всему.

– Куда?

– В мэрию.

– Что, работаешь там? – водила, видимо, решил продемонстрировать чувство юмора.

– Я лучший приятель мэра, – развязно заявил я, густо дыша перегаром.

– К мэрии не подъедешь ближе, чем на километр. Вокруг пешеходные зоны и менты на каждом шагу.

– Плевать! Вези, докуда можно! Дальше сам дойду!

– На четвереньках?

– Не твое дело! – гаркнул я. – Как надо, так и дойду!

– Деньги вперед.

– Сколько?

– Пятьсот.

Я вытащил из кармана джинсов кипу смятых бумажек, выловил из нее пятисотку и молча шлепнул на приборную панель.

Поехали. По пути я дремал. Не стоило столько пить с утра. Не стоило пить вообще – я же подлиза. Этот тип за рулем мог войти в состояние неконтролируемой агрессии и пришибить меня монтажкой во сне.

Не пришиб, повезло. Хотя лучше бы пришиб. Меньше бы я мучился впоследствии.

Есть в русских селеньях пешеходные улицы – вроде Арбата в Москве и Большой Покровки в Нижнем Новгороде. Замечательное изобретение. На западе я почему-то такого не замечал – даже на узких улочках Монмартра, где и велосипедисту развернуться проблема, вплотную к домам припаркованы маленькие машинки неизвестной в России породы, длиною чуть больше крупного сенбернара, – выведенные, видимо специально для передвижения по Монмартру и прочим подобным местам. А в нашем областном городе – пожалуйста, все для вас, люди! В самом центре города – широченная улица, где не ездят машины. Там есть не только где развернуться, но даже где упасть и валяться. Долго, правда, не проваляешься – придет ближайший мент, попинает тебя носком ботинка на предмет живости, наклонится и обнюхает, дабы определить степень алкогольного опьянения, и уже через полчаса ты будешь обслужен сотрудниками медвытрезвителя, заботливо поддерживаемого мэром Сазоновым. Про вытрезвители, кажется, я уже рассказывал, не буду повторяться.

Я здорово нахрюкался, но вовсе не собирался падать, и тем более валяться. Внутри меня кипело все – и подлизья кровь, и лимфа, и адреналин, и даже мозги кипели, скворчали и плевались жиром, словно их жарили на сковородке. Соображали мозги на удивление неплохо, но как-то отдельно от меня. Пустились, образно говоря, в собственное плавание. Поэтому я, совершенно себя не контролируя, остановился у одного из лотков, торгующих всякой китайской непотребщиной, и купил сумку для ноутбука. Вы видели такие – синенькая, за семьсот пятьдесят рублей, с ремнем через плечо, с молниями, которые перестают работать через неделю, и с липучками, которые не работают сразу, и с надписью «Kristyan Deor». Китайцы пишут по-французски так же смешно, как и по-русски. Самая дешевая сумка – четырнадцатидюймовый ноутбук входит туда спокойно, а пятнадцатидюймовый влезает посредством основательного удара кулака, после чего сумка становится ощутимо больше, а комп как бы меньше. Но я не собирался таскать в сумке компьютер – вернее, мозги мои, ставшие временно самостоятельными, имели на этот счет собственные планы. Мозги подтащили меня к следующему лоточному развалу и купили три толстенных тома какой-то энциклопедии. Книги легли в кейс, заняли его весь, и весили вместе не меньше чем полпуда.

Зачем я это сделал? Сам не знаю. Невидимые черти, хитро подмигивая друг другу, раскатывали передо мною ковровую дорожку к психбольнице, и я шагал по ней – едва покачиваясь, но в целом достаточно бодро.

Я шел к Гансу – выпрашивать для себя Женьку. Я уже не мог больше жить без нее – перегорел, как лампочка. Я был готов к тому, что меня вывинтят и разобьют, но лелеял надежду хотя бы вспыхнуть перед тем, как перегореть окончательно.

Здоровяки-охранники в пропускной мэрии были фрагрантами. Они унюхали меня в долю секунды, поняли, что я подлиза, до ушей налившийся алкоголем.