Царь муравьев
Шрифт:
– Он классный хирург – говорю точно. Не хуже тебя. В Краснодаре на него разве что не молились. Ну а что этот выживет, – Иванько ткнул пальцем в губернатора, – кто тебе даст такую гарантию? Небесная канцелярия не даст. Разве что Ганс – он у нас главный спец по чудесам…
Подолян не подвел, хотя и преподнес мне несколько сюрпризов. Во-первых, он не был фрагрантом (хотя, само собой, знал о подлизах все, что положено). Во-вторых, он был гинекологом, что не мешало ему оперировать кишечник поистине виртуозно. В-третьих, он был хохлом. Я почему-то решил, что Подолян – армянская фамилия, ан нет. Оказывается, чисто украинская фамилия, да и выглядел Игорь Подолян так, что хоть сейчас вставляй его в картину «Казацьки дохтура пишут
Не подумайте, что я имею что-то против армян. Если бы Подолян оказался армянином, я бы нисколько не возражал. Главное – он был отличным хирургом.
Мы управились за два с половиной часа, и эти часы показались мне сущим адом. Хирурги – исполнители операции, скульпторы, работающие на живом материале. А вокруг бегают, суетятся и делают свою работу люди, следящие, чтобы живой материал не стал за считанные минуты материалом мертвым. Кому нужен мертвый губернатор? Разве что могильным червям. За время операции сердце Галактионова останавливалось три раза, и запускали его каждый раз с немалым трудом. В третий раз вскрыли грудную клетку, и кардиохирург Блинов проводил прямой массаж сердца, то есть сжимал его собственной дланью, пока оно не начало биться самостоятельно.
Здоровье у меня крепкое, но, когда я вывалился из операционной, содрав с себя шапку, маску, перчатки, халат и бахилы, то не прошел и десяти шагов. Голова закружилась, я зашатался и тяжело приземлился на кожаную банкетку в коридоре. Перед глазами все плыло и качалось. В жизни не участвовал в столь тяжелой операции… Мимо меня провезли на каталке тушу губернатора – в реанимацию его, любезного, черт его дери, любезного, в реанимацию его… Потом подошел Гоша Подолян, уже почти родной после совместной работы, но все равно ужасно расплывчатый… спросил, нужна ли помощь, и я гордый, всегда самостоятельный, едва нашел сил сказать, что нужна. Он дотащил меня до комнаты отдыха медперсонала и аккуратно уложил на диван. Потом притащил бутылку коньяка, тяпнул рюмку сам, занюхал лимоном, и спросил, не хочу я ли с устатку? Смешной мужик, коньяк предлагает… знает же, что я подлиза. Он, наверное, жмет в спортзале штангу, каждый его палец толщиной в полтора моих, и все равно он прекрасный хирург и любимый женщинами гинеколог. Может, все дело в толщине пальцев?..
Я уже спал.
Разбудил меня Сазонов – не прошло и трех часов с тех пор, как я уплыл в царство Морфея. Безжалостный Ганс затеребил меня за плечо и спросил:
– Как ты, Дима?
И вы спрашиваете после этого: есть ли у людей совесть?
Я обвел комнату безумным невыспавшимся взглядом. На столе стояла пустая бутылка от коньяка – очевидно, полностью выпитая Игорем, а также валялись корки от лимона – вероятно, полностью съеденного им же. Самого Подоляна не было. Был Ганс. Опять был.
– Как Галактионов? – спросил я в ответ.
– Жив.
– Отлично. Можно, я посплю еще часок?
– Нельзя.
– Почему? Я свое дело сделал.
– Что ты сделал – дал ему отсрочку на пару дней? А нам нужен здоровый, хорошо соображающий губернатор Галактионов!
– Иван Алексеевич, я вам не господь бог! Того Федора Николаевича, которого вы знаете, больше не увидите. То, что он выживет, вполне вероятно – даю ему процентов тридцать, даже сорок, не меньше. Но он будет глубоким инвалидом. Пролежит в больнице месяца четыре, а то и полгода, перенесет еще кучу операций. И даже если встанет на ноги, то соображать будет очень плохо. Правая половина тела навсегда останется парализованной, потому что мозг тяжело травмирован. И ЭТО вы называете губернатором?! Он хороший человек, мне его искренне жалко, хотелось бы, чтоб выжил… Но губернатора вам придется подыскивать нового. Вы, вроде бы, специалист по адекватному подбору кадров…
– А я не хочу нового, – напряженно произнес Ганс. – Галактионов – любимчик нашего президента, личный его приятель. Если мы спасем Федора Николаевича и поставим его на ноги,
то считай, президент у нас в кармане…– Да причем тут президент?! – я в ярости вскочил с дивана. – Иван Алексеевич, чего вы от меня хотите? Я не Иисус Христос, не могу воскрешать наложением рук! Я же не суюсь в вашу политику, так какого черта вы лезете в хирургию, в которой ничего не соображаете…
– Во-первых, не Иван Алексеевич, а Иван!!! – заорал Ганс мне в лицо. – И зови меня на «ты», иначе не буду тебе доверять – бзик у меня такой! А, во-вторых, ты прекрасно знаешь, как его поставить на ноги: так же, как поставили тебя, когда на тебе живого места не было! Доволен, тем что жив? Для тебя это естественно? Друзья-подлизы не дали тебе сдохнуть – ах да, это их моральный долг перед доктором Бешенцевым, лучшим другом фрагрантов, геройским вызволителем Жени Нештаковой из бандитских лап… А Галактионов пускай катится на тот свет, Ганс сделает нам нового губернатора, ему это раз плюнуть! Так, да?
– Ты хочешь перелить губернатору фрагрантскую кровь? – завопил я, на этот раз без труда перейдя барьер обращения на «ты». – Так зачем же спрашиваешь у меня разрешения? В чем проблема? Крови у вас не хватает? У вас ее хоть залейся! Галактионов слишком стар, чтобы стать подлизой? Я не специалист по омоложению! Он может откинуть копыта в ходе воскрешения? Никто не обвинит вас в этом, потому что он и так, считай, на том свете! Чего тебе от меня нужно?!
Ганс, нужно отметить, неплохо владел нервами. Он отвернулся, подошел к двери, подергал ручку, затем повернул защелку и запер замок. Постоял некоторое время молча, остывая, сгорбив плечи, и даже по лысому его затылку я видел, как мучительно и напряженно он размышляет. Наконец, повернулся ко мне и окатил ледяным взглядом.
– С тобой непросто, Дима, – сказал он. – Ты не совсем нормальный, не зря у тебя такая фамилия – Бешенцев. Уточняю: для «обычного» ты вполне нормален, но в рамки фрагранта вписываешься плохо.
– Я – дефектный муравей?
– Дефектный, – согласился Ганс. – Одна из причин этого лежит на поверхности – у тебя нет обоняния, ты не понимаешь даже основ нашего языка. Я был против того, чтобы сделать тебя фрагрантом, но Женя настояла. А я, увы, не могу сопротивляться ее требованиям.
– Она была твоей любовницей? – спросил я, сжимая кулаки в ожидании отвратительного для меня ответа.
– Никогда, – холодно сказал Ганс. – И никогда не будет.
– Почему же ты согласился?
– Женя – особый человек. Особый фрагрант, если точнее.
– Что это значит?
– Когда-нибудь узнаешь сам.
– Не соизволишь объяснить?
– И не подумаю, – надменно ответил Ганс.
– Почему?
– Потому что ты тоже необычный фрагрант. Вместе с Женей вы составляете гремучую парочку, что-то вроде бинарной взрывчатки. Не стоит смешивать взрывчатые ингредиенты раньше времени. Тем более, не следует втыкать детонаторы куда попало – разнесет все в клочья, никто не уцелеет.
– Ты хочешь избавиться от меня?
– Хочу, и избавлюсь.
– Убьешь, как Мухина?
– Дурачок ты, – усмехнулся Ганс. – Малейшего представления не имеешь, каким сокровищем являетесь вы с Женькой. Убить вас – все равно что выкинуть драгоценный изумруд в болото. С тебя стоило бы сдувать пылинки, но ты, чертов индивидуалист, не дашь заключить себя под опеку, и, тем более, под жесткий контроль. Поэтому живи, как живешь – авось повезет, и дотянешь до самопознания и гармонии.
– Знаешь, за что я не люблю тебя, Иван?
– Знаю, знаю. Я говорю загадками, и научил этому всех наших, включая твою ненаглядную девочку Женю.
– А она знает, в чем дело?
– Пока нет. Скоро узнает.
– И скажет мне?
– Вряд ли.
– Но ведь она любит меня…
– Любит, – кивнул Ганс. – Любит искренне, а любовь подлизы – более сильная привязанность, чем любовь «обычных». Она тебя выбрала, а не ты ее – помни об этом. Но не жди от нее информации – она не скажет больше того, что разрешу ей я, потому что так устроены фрагранты, так они воспитаны. Я царь этого муравейника, и все здесь будет так, как скажу я.