Царь муравьев

– Мы действуем в интересах всех людей – не важно, фрагранты они, или нет. Сейчас люди убивают нас, но скоро это закончится. И тогда подлизы будут иметь явные преимущества перед прочими – ты не можешь с этим не согласиться. Мы придем к власти не для того, чтобы принизить обычных людей – наоборот, мы дадим им шанс на новую, более качественную и здоровую жизнь. И мы должны дать им гарантии безопасности. Опасность, как ни странно, исходит в первую очередь от нас, фрагрантов. Если я позволю остаться в живых такому выродку, как Трупак, кто-нибудь из подлиз захочет последовать его примеру.

– И что, все подлизы знают о том, что Трупака убили?

– Все.

– Жесткая у вас дисциплина, – заметил я. – Почти что военная.

– Во время войны должна существовать военная дисциплина. В будущем все станет иначе.

– И что же ждет нас в будущем? Новая диктатура?

– Никакой диктатуры – в ней не будет необходимости. Ты уже знаешь об особом отношении фрагрантов друг к другу. Если все люди станут фрагрантами, в мире не останется ни войн, ни обмана, ни жестокости.

– Вы полагаете, что все люди смогут стать фрагрантами?

– Все – нет. Но большинство сможет, и станет, – твердо сказал Ганс.

– А остальных куда? В расход?

– Разумеется нет, – Ганс глянул на меня недоуменно. – Не путай меня со Сталиным, я приверженец демократии. Думаю, большинство людей сами захотят стать фрагрантами, когда увидят, какие преимущества это дает. А те, кто не захотят… что ж, это их выбор, таких будет немного, и с каждым десятилетием все меньше и меньше – никто еще не отменял ни болезней, ни смерти. Со временем человечество изменится генетически. Людей станет меньше, но жить они будут лучше и дольше. Трудно сказать, каков срок жизни подлизы. С учетом регенерации – возможно, полторы сотни лет. А то и больше.

– Вы утопист, Иван Алексеевич! – заявил я. – Да вас просто отстреляют! Кто даст придти к власти небольшой группке мутантов, кому это нужно? Теперь я начинаю понимать мотивации Житника. Может быть, он не имеет точной информации о подлизах, но чувствует опасность, исходящую от вас – не только для его личного благополучия, но и для общего существующего жизнеустройства. Это, если хотите, сопротивление неандертальца гомо сапиенсу. Я читал, что наши обезьянистые предки вымерли не сами по себе, что неандертальцев перебили именно кроманьонцы – кремневыми топорами по волосатым башкам. Но не думаю, что неандертальцы отдавали свои жизни безропотно.

– Потому-то нам нельзя спешить, нужно действовать холодно и расчетливо. Начнем с этого города. Житник – мелкая сошка, с ним мы справимся. В масштабах страны возникнут проблемы куда сложнее…

Вот так – «в масштабах страны», и никак не меньше.

Я мог бы подумать, что передо мной находится очередной киношный маньяк, вынашивающий планы порабощения мира. Но Иван Сазонов никак не походил на маньяка – он был прагматиком до мозга костей, решал свои задачи спокойно и рационально, как опытный управленец. Наверное, из него должен получиться отличный мэр.

Зазвонил сотовый. Ганс полминуты слушал, ничего почти не отвечая, только кивал головой. Потом дал отбой и сказал:

– Извини, Дима, мне срочно нужно ехать. Надеюсь, наша встреча не стала для тебя крайне неприятной.

– Эк вы витиевато выразились! – усмехнулся я. – Очень приятная встреча, отдельное спасибо за обед. Можно еще один вопросик задать, последний?

– Давай, только быстро.

– Почему вас Гансом зовут?

– Это еще с детства. Я в немецкой школе учился, у нас всех такие клички были, производные от имен. Ну, ты понимаешь: Иван – Иоганн – Ганс.

– Ага, ясно. А вот еще…

– Все, пора! – Сазонов нетерпеливо глянул на часы. – Маша, проводи гостя! – крикнул он и быстрым шагом вышел из гостиной.

Аудиенция закончилась. Ганс накормил меня почти досыта.

Почти.

Глава 23

В психбольнице время обеда, я сижу за столом в компании с двумя жуликами и одним нарком аном, вожу алюминиевой ложкой по тарелке. Завтрак я, как всегда, проспал, и еле дожил до обеда, так хотелось есть. Зверский аппетит – это хорошо, потому что без него съесть то, чем здесь кормят, весьма затруднительно. На первое – бульон с макаронами. Вероятно, именно из этих макарон он и сварен, потому что ни малейших признаков мяса, или, скажем, курицы, в сей водице не наблюдается. Хоть бы кубиков бульонных накидали, жмоты… На второе – картофельное пюре и мясное суфле. Судя по всему, делают его так: крадут из мяса все, что стоит украсть, а остальное, то есть жилы, хрящи и шкуру, перемалывают в мясорубке, добавляют толику желатина, чтобы держался кусок, не разваливался в тарелке. И я это ем – куда деваться, не от голода же помирать.

Большинству пациентов в нашей палате родственники носят передачи, тем психобольной народ и кормится. Мне за три недели не принесли ни одной. Странно, почему? Женя не оставила бы меня в беде, но я не знаю, что с ней, жива ли она. Даже думать об этом не хочется – в голову приходят самые страшные мысли. И, главное: уж родители-то никак не могли про меня забыть. Почему нет никаких вестей из внешнего мира? Кто-то решил уморить меня до смерти, и крадет мои передачи? Я пытался выяснить это у своего лечащего врача, даже скандалил – не слишком громко, чтобы не угодить в отделение для буйных. Само собой, не выяснил ничего. Круговой заговор молчания, все против меня.

Не думайте, что я настолько беспомощен. Я нашел способ позвонить маме и папе. Звонил им не раз – и из ординаторской, пользуясь расположением симпатичной медсестрицы Оленьки, и с сотового, заначенного одним из Серег (вообще-то средства мобильной связи у нас запрещены, потому что многие из лежащих в палате находятся под следствием). Звонил я родителям много раз, и днем и ночью пытался дозвониться, но результат был неизменен: никто не брал трубку. Бесконечные длинные гудки – как весть с того света, поднимающая волосы дыбом.

Думаете, говорю красивые слова? Не до красивости, ей-богу. Вы не знаете моих родителей. Они за меня не то что грудью станут – стену прошибут кремлевскую, дойдут до губернатора, до министра, до президента дойдут, случись что со мной. Мама и папа были со мной в самые тяжелые моменты непутевой моей жизни, держали за руку, когда я валялся в реанимации после травмы черепушки, кормили с ложечки, когда я не хотел жить после того, как бросила меня любимая моя Любка. То, что стариков моих не было дома, подтверждало самые худшие предчувствия.

Обложили меня со всех сторон, чтобы добить? Ерунда, глупость несусветная… Меня не нужно обкладывать, я не матерый волчара, способный улизнуть от охотников и броситься со спины. Убить меня – раз плюнуть, им это неинтересно. Они делают по-другому. Им нужно растоптать меня, вынудить терзаться душой, заставить не спать ночами, питаться всякой дрянью, не знать ничего о близких своих, о любимой своей, плакать в тощую больничную подушку, скрести в бессильной злобе ногтями зеленую больничную стену. Психушка – идеальный вариант обламывания гордецов, химического растворения неугодной личности. Здесь ты бесправен полностью, какие бы мнимые поблажки тебе ни давали. Бесправен не так, как в тюрьме. В тюрьме ты – зверь, преступник, но дееспособный, имеющий право (порою иллюзорное, но все же право) доказать при помощи адвоката свою невиновность. В психушке ты больной. Если ведешь себя тихо, делаешь то, что положено, то получаешь шанс на снисхождение, смягчение диагноза и досрочный выход на волю. Если возмущаешься, проявляешь рациональный ход мыслей и свободомыслие – подтверждаешь тем свое несомненное сумасшествие и опасность для общества. Это означает увеличение дозы лекарств и продление срока заключения. Здесь бесполезно доказывать что-либо докторам. Они – вершители судеб, творцы и боги. Добрые боги, повелевающие нами, психами, исцеляющие нас, безнадежных. Страшные боги.