Царь муравьев

Ему было из чего выбирать.

***

Больше всего из пережитого в те дни запомнилась элитная вечеринка в старинном трехэтажном особняке, в самом центре города.

Я не хотел туда идти – боялся, особенно после того, как Женя заявила, что мы пойдем без грима. Когда я сказал, что я не желаю идти, моя принцесса лишь холодно пожала плечами и сообщила, что пойдет одна – еще раз дала понять, что нужна мне куда больше, чем я ей. Само собой, я немедленно собрался ехать. Женечка повела меня к гардеробу и выдала белую сорочку с воротничком-стойкой, галстук-бабочку, смокинг и брюки – настолько отутюженные, что, казалось, об их стрелки можно порезаться. И впридачу – коробку с черными лаковыми туфлями. Я решил было, что дорогущий инвентарь взят напрокат, но Женя без обиняков заявила, что купила это специально для меня в хорошем бутике, что это ее маленький подарок. Я, как и положено, обалдел, даже не сумел как следует поблагодарить – пробормотал какую-то чепуху. Впрочем, вряд ли Жене была интересна моя благодарность – я был ее любимой игрушкой, и наряжать меня было законным правом владелицы. Она помогла мне одеться, потому что я не мог справиться даже с рубашкой – пуговиц там было немереное количество, запонки я держал в руках впервые в жизни, и смокинг с непривычки сидел наперекосяк. В свою очередь, я помог ей – застегнул молнию на очаровательной спинке. Одеяние Евгении было поистине шикарным, не представляю, сколько такое могло стоить. Не какое-нибудь набившее оскомину «маленькое черное платье», но наряд «от кутюр» из зеленого шелка, с декольте спереди, широкой юбкой, длинной и складчатой, со стразами, кружевами и отделкой маленькими камешками, сверкающими как бриллианты. В первый раз я увидел Женю в макияже, в бальном платье и туфельках. Она вертелась перед зеркалом и оправляла складки, не обращая на меня внимания. Я снова понял, что не стою и ее мизинца.

– Тебе не нравится, милый? Ты чем-то расстроен? – Женя повернулась, мгновенно уловив мое настроение, как и всегда.

– Нет, белочка, что ты! Просто голова кружится от твоей красоты. Я не понимаю, почему ты живешь со мной, жалким старым уродцем…

– Зато я понимаю. – Она лукаво улыбнулась.

– Почему?

– Это великий секрет! – Она приложила пальчик к губам.

– Поведай его мне! – Я с трудом удержался от того, чтобы встать на колени.

– Не сейчас, милый.

– Но когда же, когда? – Я театрально заломил руки в невысказанном страдании.

– Сегодня. Этим вечером я скажу тебе все.

– Уже вечер! Можно говорить!

– Не спеши, господин сердца моего. Как говорил Чжуанцзы, «Великое – мало, длинное – коротко, далекое – близко».

– Повинуюсь, госпожа…

***

Можно было ожидать, что нас доставят в особняк в помпезном авто – «Бентли», «Крайслере», или хотя бы в «Мерседесе». К счастью, такого не произошло, а то бы я чувствовал себя совсем не в своей тарелке. Отвезли нас на обычной «Волге» довольно потасканного вида, Женечка в сверкающем наряде смотрелась внутри нее нелепо, впрочем, как и я в смокинге. Нас высадили у черного хода и Женя быстро юркнула в дверь. Я попытался последовать за ней, но два плечистых амбала сноровисто перегородили дорогу.

– Простите, вам нельзя.

Вот тебе и светский раут – даже на порог не пускают.

– Он со мной! – крикнула из коридора Женя. – Он есть в списке!

– Фамилия?

– Бешенцев, – буркнул я, подозревая, что в список меня внести забыли, и втайне даже надеясь на это.

Один из охранников достал компьютер-наладонник, пробежал глазами по экрану и преобразился в лице, засветился от доброжелательности.

– Добрый вечер, Дмитрий Андреевич! Рады видеть вас у нас в гостях! Извините за накладку – мы видим вас впервые. Добро пожаловать, хорошего вам отдыха! Проходите.

Я прошел. Женя подхватила меня под ручку и быстро повела по коридору – мрачному, тускло освещенному лампами, имитирующими свечи. Доски старого дубового пола поскрипывали под ногами.

– Дим, прекрати мандражировать! – горячо зашептала она мне в ухо. – Никто тебя здесь не съест! Богатых будет полным-полно, но не вздумай изображать перед ними бедного родственника. Они ничуть не лучше и не умнее тебя. Ты у меня самый лучший! Ты бывал за границей, отлично говоришь по-английски, образован, умен, эрудирован, красив…

– Даже красив? – усомнился я, тоже шепотом.

– Даже. А что, есть в этом сомнения?

– Есть, еще какие.

– Дурачок ты!

– А только что говорила, что умный…

– Ты умный дурачок! Для меня ты – самый красивый.

– А для других?

– Какое мне до них дело?

Я вдруг подумал в тот момент, насколько права Женя в своем привычном пренебрежении к мнению окружающих. На самом деле, какое дело мне до других, если я только что услышал от нее слова: «Ты у меня самый лучший!» Все в этом мире относительно. Даже Женя, пришло мне в голову, может быть, не так красива, как мне кажется, просто так я ее воспринимаю. А на самом деле – девица лет под тридцать, выглядящая как голенастый журавль. Для многих, любящих пышные формы, она плоская, пресная и бесцветная. А для меня – само совершенство.

Женя внешне похожа на Любку, и в тоже время отличается от нее во всем. Люба предъявляла себя громко – носила туфли на высоченных каблуках, хотя и так была немалого роста. Цокала каблуками, топала ими так, что слышно было за версту. Меня это раздражало, как и любовь ее к громкой музыке и вечно орущему телевизору, особенно в конце нашей с ней совместной жизни раздражало, просто выводило из себя. Женя – совсем не такая. Тихая она, Женечка. Хотя и прорывается в ней временами резкость – особенно, увы, в отношении ко мне, но все же трудно представить ее грохочущей каблуками, привлекающей к себе внимание окружающих. Она предпочитает бесшумные кроссовки, какие-нибудь тапочки, или, в случае необходимости – туфли на низком каблуке. Почему она такая? Из-за необходимости подлиз действовать исподтишка, быть незаметными и не высовываться? Да нет, вряд ли. Подлизы бывают разными, какими угодно – и шумными, и развязными, мало чем отличаются в этом от обычных людей. Просто Женя так вот устроена. И это меня более чем устраивает.

В тот вечер Женя переменилась, показала себя во всем великолепии. Это и стало причиной моего испуга. Я снова понял, что могу потерять ее в любой момент, и никак не мог справиться с собственным страхом.

Коридор повернул направо и неожиданно кончился, вывел нас на ярко освещенную площадку перед широкой мраморной лестницей. Появились официанты в черных сюртуках, озабоченно снующие с подносами по ступеням вверх и вниз. Сверху поплыли звуки музыки – к счастью, не русской попсы, и не классики, которую я тоже не слишком люблю. Играл биг-бэнд, большой джазовый оркестр, звучала медленная песня Фрэнка Синатры, она действовала умиротворенно, успокаивающе. Мы степенно поднялись на второй этаж и оказались в большом, да нет, что там большом – просто огромном зале. Белые колонны, высокий потолок с ажурной лепниной и росписью, на стенах – классические картины маслом, на окнах – тяжелая плюшевая драпировка с золочеными шнурами. Народу присутствовало немало, около сотни человек, но они казались немногочисленными, занимая лишь малую часть пространства и теряясь за рядами колонн. Несколько пар неторопливо кружились в танце у эстрады, остальные сидели на старинных пузатых диванчиках, стояли у столов, накрытых а-ля-фуршет, бродили по зале под ручку, переговариваясь, куря сигары и потягивая шампанское из бокалов на тонких ножках.

Едва войдя в двери, мы были немедленно захвачены в плен энергичным распорядителем лет пятидесяти пяти – высокого роста, в длинной ливрее, с цилиндром на голове, в пышных английских бакенбардах, длинноносых башмаках с медными пряжками и, не поверите, с моноклем в глазу. Он подскочил к нам, скользя по паркету кожаными подошвами, и сложил руки на груди, как бы задыхаясь от восторга. Лицо его, с мясистым носом и слегка обвисшими щеками, выразило совершеннейшее умиление.

– Ах, Евгения Павловна! – воскликнул он густым, хорошо поставленным басом, сделавшим бы честь оперному певцу. – До чего же приятно видеть вас, Евгения Павловна, и вашего прекрасного спутника! Дмитрий Андреевич, если не ошибаюсь? – распорядитель приподнял цилиндр и склонил передо мною голову с преувеличенной вежливостью.

Издевается? Да нет, забавный дядька. Наверное, бывший актер. А может, и не бывший, а действующий – подрабатывает «на елках».

– Так точно, – изрек я. – Дмитрий Андреевич Бешенцев, доктор врач. Имею счастие служить хирургом городской больницы.

– Ах, как же это приятно! – распорядитель вплеснул огромными руками и смахнул с моего атласного лацкана несуществующую пылинку. – Позвольте сказать, Дмитрий Андреевич…

– Полно вам, Фома Никитич, – произнесла Женя с напускной сердитостью, – опять будете говорить мне комплименты…

– Нет уж, позвольте! – горячо вскричал Фома Никитич, устремив в небо палец. – Не каждый день выпадает мне, старику, сердечное счастье лицезреть душеньку Евгению Павловну! Простите за наглость, Дмитрий Андреевич, но вы не имеете никакого права не согласиться, что таких прелестных фемин, как Евгения Павловна, природа доселе никогда не создавала!

– Отчего же, охотно соглашусь, – я сдержанно кивнул. – Евгения Павловна – самая прекрасная женщина на свете. – Тут я манерно махнул правой рукой. – Намедни наблюдал, как несколько воробьев пали на тротуар, сраженные насмерть неземной красотой ея. Впрочем, приходилось мне видеть, как падали при подобных обстоятельствах и более крупные особи, в том числе голуби, тетерева, и даже, не поверите, совы-сипухи, редкие ночные пернатые, ныне почти не водящиеся в нашей губернии.