Чайковский
Шрифт:
В принципе, стремление породниться с любимым человеком «не мытьем, так катаньем», то есть не напрямую, путем вступления с ним в брак, а косвенным способом, через кого-то из родственников, вполне естественно. Одна душа тянется к другой, и обеим хочется, чтобы нитей, которые их связывают, было как можно больше. Но…
Но все дело в отношении Надежды Филаретовны к браку и тому, как этот «династический» брак был устроен. В одном из февральских писем 1878 года баронесса с присущей ей обстоятельностью излагает свои взгляды на отношения между людьми, в том числе и на институт брака. Петр Ильич «зондировал почву», пытаясь выяснить, как долго он может рассчитывать на благосклонность баронессы. Она ответила: «До тех пор, пока существуют чувства, нас соединяющие», а то, что приводится ниже, стало увертюрой к ответу.
«Я все правила и все законы основываю на естественных свойствах человека, их прежде всего принимаю en consideration[165] и им всегда даю преимущество перед искусственными свойствами, созданными в людях обществом, воспитанием и т. п. средствами. Я не отрицаю, что кровные узы по своим естественным свойствам дают права и налагают обязанности, но как человек, который выше всего ставит свободу, я не могу не отдать преимущества другому, не менее естественному свойству человека: свободному чувству, личному выбору, индивидуальным симпатиям. Одно из применений такого свойства является в браке, за которым закон и общество признают все права и обязанности, но ведь брак, т. е. обряд, есть только форма, в сущности же должны быть чувства, а всегда ли в браке есть любовь, заботливость, сочувствие? Вы больше чем кто-нибудь знаете,
Дело сводилось не к тому, чтобы свести молодых людей друг с другом, надеясь, что между ними вспыхнет искра любви. Это было бы слишком банально, с точки зрения баронессы. Стараться понравиться, стремиться произвести впечатление, влюбляться в «милые черты», не видя того, что спрятано под ними… Фу, как пошло! Нужно оценить друг в друге нравственные достоинства и за них полюбить.
«Я заклятый враг браков… – повторяет Надежда Филаретовна в августе 1879 года. – Я ни на йоту не изменила своего отношения к бракам и что именно вследствие моего взгляда на них я и забочусь по этому предмету для моих детей. Я своих убеждений не навязываю никому. Перед своими старшими детьми я хотя и выражала свой взгляд на брак, но так как детей воспитывает гораздо больше общество, чем родители, то и мои три дочери вышли замуж и сын женился. Наученная теперь этим опытом, я вижу, что один в поле не воин и что я одна против всего общества бессильна даже на то, чтобы уберечь своих детей от зла и горя, поэтому перед младшими детьми я уже не развиваю своих теорий насчет брака, и так как убеждена, что они не избегнут этого зла, то мне хочется, по крайней мере, оградить их от большего несчастья своею опытностью, отсутствием пустого рутинного увлечения, одним словом, разумным выбором. Вот почему я, милый друг, так рано начинаю заботиться об этом предмете и почему мне пришла в голову мысль и вследствие ее и желание соединить наших детей – Вашу Наташу и моего Колю?!!.. Я убеждена, что у такой достойной женщины, примерной семьянинки, как Александра Ильинишна, и дочери будут таковы же, как она. Мой Коля также сын прекрасного отца. Теперь, если бы я хотела соблюдать приличия (к которым вообще чувствую антипатию), то я сказала бы, что… конечно, я не знаю… понравится ли мой Коля Наташе… Но я именно для них и хотела бы отвратить эту пошлую принадлежность браков: понравиться, влюбиться; мне бы хотелось, чтобы они оценили друг в друге нравственные достоинства и за них полюбились бы. Я вообще больше всего на свете презираю всякую внешность, потому что она есть ложь и тьма, а я поклонница света, истины, правды, естественности, действительности, сути, потому что я реалистка, и всякое поклонение виду, внешности не только мне не свойственно, но противно, но зато никто не может так горячо, так страстно поклоняться действительным достоинствам, как я. Я не умом поклоняюсь им, а всем сердцем я люблю, обожаю все действительно прекрасное»[168].
Собственно, многие некрасивые люди рассуждают подобным образом, совершенно справедливо возвышая нравственные достоинства над внешней привлекательностью. Но сердцу-то не прикажешь… Зато можно приказать его обладателю. На роль жертвы, которой предстояло вступить в «династический» брак с одной из дочерей Александры Ильиничны, был избран, точнее – назначен, шестнадцатилетний (на момент написания письма) Николай Карлович фон Мекк, впоследствии расстрелянный большевиками по обвинению во «вредительстве». Зная (из писем) авторитарный характер баронессы, можно предположить, что Николая никто не спрашивал. Да и кроме него больше некого было женить на ком-то из Давыдовых. Сын Александр, бывший на год младше Николая, имел репутацию неприспособленного к жизни человека («он мечтатель и живет всегда в каком-то отвлеченном мире»)[169], да вдобавок еще и болезненного. Разве могла честнейшая Надежда Филаретовна предлагать «такой достойной женщине», как Александра Ильинична, не вполне подходящего кандидата в зятья? Она писала Петру Ильичу, что Александр, он же Сашок, «при всем своем милом, симпатичном характере есть слишком отвлеченная натура, слишком мечтатель для того, чтобы доставить действительное счастье», а вот Николай «при всей своей практичности обладает очень теплым, любящим сердцем». К тому же Александр, по мнению матери, мог совсем уберечься от женитьбы, а вот Николай – никак не убережется, следовательно, ему и нужно подыскать невесту.
Несколько слов о «такой достойной женщине». До поры до времени Надежда Филаретовна не знала о том, что Александра Ильинична является морфиновой наркоманкой. В то время уже знали о негативных последствиях регулярного употребления морфия[170], но продолжали широко использовать его для купирования болей различного характера. Считалось, что при «разумном» отношении к приему этого препарата ничего плохого случиться не может. «Она [Александра Ильинична] серьезно нездорова, – писал Чайковский баронессе весной 1879 года. – В Киеве с ней случился жестокий нервный припадок с обмороками, обмираниями, страшною болью в обеих ногах и т. п. Теперь она очень слаба, не спит, мучится постоянною болью ног, и только наркотизация посредством морфина успокаивает ее»[171]. В начале следующего года Петр Ильич сообщает, что врачи признали Александру Ильиничну «отравленной неумеренным употреблением морфина» и что ее страдания обусловлены «оторвавшимися» (то есть блуждающими) почками, которые давят на различные внутренние органы, вызывая боли. Тема продолжается в октябре 1880 года: «Единственное средство помочь ее [Александры Ильиничны] невыносимым страданиям – вспрыскивание морфином, к которому приходится прибегать по нескольку раз в сутки. Морфин, конечно, временно успокаивает ее, но… какое это страшное по своим последствиям средство. Она и без того уже злоупотребляет им в течение нескольких лет, и очень может быть, что совершенное расстройство всей ее нервной системы есть следствие морфина. Страшно и подумать, чем все это может кончиться». От матери пристрастие к морфину передалось дочери Татьяне и сыну Владимиру, которого родные звали Бобом. Все кончили нехорошо – Владимир умер в тридцать пять лет, Татьяна – в двадцать шесть, а Александра Ильинична не дожила восьми месяцев до своего пятидесятилетия.
Но летом 1879 года баронесса фон Мекк знала лишь о том, что в апреле Александра Ильинична принимала морфий от болей в ногах. Истинная картина пока оставалась скрытой. Когда же она откроется (Николай начал бывать у Давыдовых), Надежда Филаретовна забеспокоится. В письме от 13 (25) октября 1880 года она посоветует Александре Ильиничне отвыкнуть от морфия, а в письме от 18 (30) марта 1883 года поделится с Петром Ильичом своими опасениями по поводу его племянницы Анны Львовны, к которой испытывал симпатию Николай фон Мекк: «Этот морфин пугает меня ужасно, и я страшно боюсь, чтобы Анна
также не соблазнилась им, поэтому я прошу Вас убедительно, мой милый, добрый друг, который способен понять все мои чувства и тревоги и который знает, что Анна теперь уже для меня близка и дорога, употребите все Ваше влияние на нее, чтобы никак не допустить ее до этой отравы, до этой пагубы; ведь это ужасно, ведь вся жизнь погибнет. Мне очень больно лишать надежды, но признаюсь, что я совсем не надеюсь, чтобы доктора вылечили Татьяну Львовну. Пожалуйста, мой дорогой, в Ваших письмах к Анне предохраняйте ее от этого зла, оберегите ее жизнь от гибели». Чайковский успокоит Надежду Филаретовну: «Убедительно прошу Вас раз навсегда быть совершенно покойной насчет Анны. Ничего того, чего Вы страшитесь за нее, не может быть никоим образом. Это натура, не имеющая ничего общего ни с болезненной эксцентричностью старшей сестры, ни с взбалмошностью и неровностью Тасиного[172] характера. Анна есть прямая противоположность Тани… Деятельность ее необыкновенно сильна и разнообразна. Она все хочет знать, все уметь, и вместе с тем у нее есть потребность быть полезной, вследствие чего она не знает скуки и никакой надобности в наркотиках никогда испытывать не будет. Кроме того, пример Тани был для нее, при ее уме и здравом смысле, отрицательно полезен. Она часто говорит, что Таня как будто нарочно старается показать ей наглядно, чего не следует делать и чего следует избегать девушке, желающей быть здоровой и счастливой. Это вообще здоровая, цельная натура, имеющая много родственных черт с Вашим сыном Колей, и сочетание этих двух душ будет очень отрадным явлением»[173].Пожалуй, лучше девушку перед будущей свекровью и не расхвалить. Спустя девять месяцев Анна и Николай поженились. Примечательно, что Надежда Филаретовна познакомилась с Анной только после свадьбы (!), в феврале 1884 года, когда молодые супруги приехали к ней в Плещеево. На свадьбах своих детей «мизантропическая» баронесса не присутствовала принципиально, поскольку не хотела ни знакомиться с новыми родственниками, ни видеться с родственниками покойного супруга.
«Анна мне очень, очень нравится. В ней есть такая прелестная смесь самостоятельности и самоуверенности с какою-то детскою робостью и покорностью, что она совершенно очаровывает сердце. К тому же в ней много ума, бездна такта и везде видно прекрасное воспитание. Одним словом, я лучшего ничего не могла желать для моего сына и горячо благодарю бога, внушившего мне эту мысль, и Вас, мой дорогой друг, моего единственного пособника в этом важном деле, и даже больше, чем пособника, потому что Вы именно указали мне Анну. Скажу беспристрастно, что и своим сыном я очень довольна. Он чудесно относится к своей жене, для него нет больше удовольствия, как сидеть с Анусею в своем гнездышке, нет другой заботы, как забота о жене, внимателен ко всем ее интересам до последней мелочи; слава богу, и я только молю господа, чтобы это было прочно и неизменно»[174].
Не кажутся ли вам эти восторги чрезмерными? Надежда Филаретовна явно перебарщивает. В последующих письмах она похвал своих не повторяет, только пишет, что Анна очень понравилась дочери баронессы Лидии и ее мужу. А в майском письме уже сквозит недовольство: «Как меня беспокоит, что наша Анна все хворает, и бог знает, что это такое. Глядя на нее, я думала, что она крепкая, здоровая, а между тем она все нездорова; это ужасно – какое плохое нынешнее поколение!»[175] Правда, к июню настроение баронессы меняется – она называет Анну «славной» и «милой» и пишет, что все больше и больше любит ее, но особо не нахваливает, а в августе выражает недовольство тем, что у Анны и Николая в Москве будет жить Татьяна Давыдова. Оцените изящество стиля: «Лев Васильевич уехал в Париж за Татьяною Львовною, с тем чтобы привезти ее в Каменку, а потом она, кажется, будет гостить у Анны в Москве. Очень жаль, что Т[атьяна] Л[ьвовна] приедет в Каменку, – для здоровья Александры Ильиничны это как нехорошо, и теперь она себя не совсем хорошо чувствует, ей все кажется, что у нее камни пойдут»[176]. Слова «очень жаль» вроде бы относятся к присутствию Татьяны в Каменке, но идут они сразу же после сообщения о том, что она собирается гостить у сестры.
Осенью того же 1884 года между баронессой фон Мекк и семейством Давыдовых возникает конфликт, который Петр Ильич пытался смягчить. «Только недавно… я, к величайшему моему огорчению, узнал, что между Вами и Каменскими моими родными произошли недоразумения, что Вы недовольны ими, что Вы имели причины огорчаться по поводу их отношений к Вам. Ах, боже, как это для меня убийственно грустно и неприятно. Мог ли я ожидать чего-нибудь подобного! Ведь косвенным образом вина в этих недоразумениях на меня падает, ибо ведь я был посредником между ими и Вами. Что сделать, что предпринять, чтобы рассеять неудовольствие? Знаю только одно: умышленной вины с их стороны тут не может быть. Они слишком любят и уважают Вас, чтобы сознательно огорчать Вас. Если я не ошибаюсь, уж если кого винить, так разве Анну. Она должна была предотвратить всякие недоразумения. Анна – отличный человек, но в ее характере есть какое-то отсутствие гибкости, неумение сдерживать проявления некоторой резкости, вследствие чего она иногда ненамеренно может раздражить и восстановить против себя. Надеюсь, что со временем все сгладится и что Анна своими хорошими качествами и своей любовью к Вам сумеет разрешить диссонанс, зазвучавший в Ваших отношениях к Каменке. В одном только не сомневайтесь, дорогая моя: Анна, несмотря на все свои недостатки, личность честная и хорошая. Если б этого не было, я бы ни за что на свете не согласился содействовать ее браку с Колей. Причина неумения Анны быть оцененной в том, что у нее, благодаря недостаткам воспитания в родительском доме, где их всех всегда неумеренно баловали и неумеренно при них же превозносили, – преувеличенное, болезненное самолюбие и самомнение. Опыт смирит ее, и Вы увидите, что она будет для Коли хорошей женой, а для Вас – покорной и любящей дочерью. Извините, пожалуйста, что я вмешиваюсь в это дело, но мне невыразимо досадно и больно, что не все так происходит, как я бы того хотел»[177].
Надежда Филаретовна ответит, что «некоторые шероховатости», происшедшие между ею и Давыдовыми, так ничтожны, что об этом и думать не стоит и что никаких следов горечи не осталось, но эти слова стали всего лишь данью вежливости. Трещина в отношениях образовалась, остальное – дело времени.
Что же касается Николая и Анны, то Чайковский находил, что они живут «слишком душа в душу» – под влиянием властной супруги «добрейший Коля» стал резок в суждениях и вообще изменился к худшему. Разумеется, Надежда Филаретовна заметила перемены в сыне раньше Петра Ильича и неодобрительно отозвалась об Анне в одном из не дошедших до нас писем[178]. «Анна не изъявительна, и я боюсь, что она недостаточно умеет выразить Вам свою любовь, – распинался Петр Ильич, – а между тем я знаю, как она переполнена чувством любви и благодарности к Вам. Ради бога, никогда не сомневайтесь в этом»[179]. «Было бы большим и редким достоинством, если бы она [Анна] сознавала свои недостатки и старалась в них исправиться», – ответила баронесса с несвойственной ей (хотя бы в переписке с Чайковским) жесткостью.
Черту подводит письмо, написанное Надеждой Филаретовной в ноябре 1885 года (с момента женитьбы Николая на Анне не прошло и двух лет). «Анна вообще невзлюбила все семейство Мекк, она постоянно ведет какое-то соперничество между фамилиею Мекк и Давыдовых, и это совершенно неуместно, потому что мы, Мекк, ни с кем ничем не считаемся, никому себя не навязываем, ни у кого ничего не отнимаем, и если имя Мекк очень известно, то это по воле обстоятельств, а не по нашему старанию, и совершенно излишне с ее стороны раздражаться и доказывать нам всем, что ее отец очень известен и почитаем до такой степени, что “ведь в Киевской губернии посидеть за одним столом с Давыдовым есть уже величайшая честь” (точные слова Анны). Все это очень хорошо, и мы этого не оспариваем, а если и знаем что-нибудь другое, то молчим, и ненавидеть ей нас не за что. Но, конечно, ко всем этим мелким уколам я равнодушна, мне жаль только, что она себя так смешно держит; но ее озлобление против Володи и их образ действий против него меня глубоко возмущают и ужасно огорчают, потому что тут уже заставляют действовать Колю, а ведь он был такой благородный, такой добрый и так любил свое семейство, и теперь это все разрушено… Я уже имела несколько объяснений с нею в Москве летом и вынесла из них самое безотрадное впечатление; после них еще хуже стало»[180].