Чайковский

Печальные при­еха­ли на зи­мов­ник на­ши охот­ни­ки. Чай­ковс­кий вел в по­во­ду ло­шадь Гер­ци­ка, ко­то­рый ед­ва си­дел на сед­ле: так его кор­чи­ла страш­ная боль; ру­ка разду­лась, рас­пух­ла, слов­но об­ру­бок; на ней, буд­то рост­ки, тор­чали пальцы; от уку­шен­но­го мес­та, как лу­чи, шли во все сто­ро­ны баг­ро­вые ли­нии.

Касьян рас­по­рол ру­кав каф­та­на и ру­ба­хи, по­то­му что их снять уже бы­ло не­воз­мож­но, пос­мот­рел на ру­ку и хладно­кровно ска­зал:

–  Ничего, прой­дет. Ме­ня на ве­ку три ра­за ку­са­ли змеи, да все зна­ха­ри от­шеп­ты­ва­ли; только ни­че­го не кла­ди­те на ра­ну, по­ка при­едет зна­харь; я пош­лю сей­час за ним хлоп­ца, он не­да­ле­ко.

VIII

У вiв­то­рок зiл­ля ва­ри­ла,

А у се­ре­ду Гри­ця от­руїла.

Малороссийская на­род­ная пес­ня

Я не та­ков: нет, я, не спо­ря,

От прав мо­их не от­ка­жусь,

Или хоть мщеньем нас­ла­жусь.

А. Пуш­кин

Хлопец не зас­тал зна­ха­ря до­ма и рыс­цой поп­лел­ся на­зад.

День был к ве­че­ру. Едет хло­пец, а навст­ре­чу идет, бог ее зна­ет от­ку­да, цы­ган­ка, в си­ней ис­под­ни­це, в крас­ной изо­рванной юб­ке, ста­рая, сквер­ная, ли­цо - как ржа­вый коте­лок, во­ло­сы се­дые ви­сят клоч­ка­ми из-под ка­кой-то гряз­ной тряп­ки, на­мо­тан­ной на го­ло­ву; нос крюч­ком к бо­ро­де, бо­рода крюч­ком к но­су, а гла­за так и све­тят­ся. Хло­пец перек­рестился и, бо­яз­ли­во сняв шап­ку, ска­зал:

–  Здравствуй, те­туш­ка!

–  Здорово, не­бож, - от­ве­ча­ла она ше­пе­ля­вя, - ку­да бог не­сет?

–  Домой.

–  А от­ку­да?

–  Ездил за зна­ха­рем; до­ма не зас­тал.

–  А на что вам зна­харь?

–  Казака уку­си­ла га­дю­ка (змея).

–  Ох, бо­же мой! И дав­но уку­си­ла?

–  Не знаю ког­да, долж­но быть, се­год­ня; вче­ра он был еще не ку­са­ный и по­ут­ру се­год­ня по­ехал на охо­ту, ка­жись, не ку­са­ный, а опо­луд­ни вер­нул­ся уже уку­шен­ный.

–  Ну, бла­го­да­ри бо­га, что повст­ре­чал ме­ня! Ве­ди ме­ня ско­рее; я по­мо­гу ему, я знаю за­го­ва­ри­вать и кровь, и змею, и ли­хо­рад­ку, и вся­кие на­пас­ти; ве­ди ме­ня.

–  Спасибо вам, те­туш­ка, - от­ве­чал, по­че­сы­ва­ясь в затылк­е, хло­пец, ко­то­ро­му очень не хо­те­лось быть вмес­те со страш­ною цы­ган­кою, - да ме­ня не за ва­ми пос­ла­ли; бо­юсь, как рас­сер­дят­ся.

–  Дурень! Раз­ве не все рав­но, кто ни вы­ле­чит ка­за­ка? Еще спа­си­бо ска­жет те­бе хо­зя­ин; а ум­рет че­ло­век - на тво­ей ду­ше грех бу­дет.

"Правду го­во­рит бе­со­ва ба­ба, - по­ду­мал хло­пец, - да страш­но! Ес­ли она ведьма, зай­дет сза­ди, вско­чит на ко­ня, а пос­ле и мне на пле­чи и ста­нет ез­дить на мне ку­да захо­чет…"

–  Что же ты мол­чишь?

–  Пожалуй, те­туш­ка; только, будьте лас­ко­вы, не иди­те со мною ря­дом, а сту­пай­те впе­ред; я бу­ду рас­ска­зы­вать доро­гу, а то мой конь не лю­бит бабьего ду­ху.

Цыганка пош­ла впе­ред; хло­пец по­ехал за нею ша­гом на бла­го­род­ном рас­сто­янии.

Солнце заш­ло, и пол­ная лу­на взош­ла на чис­тое не­бо, ког­да хло­пец и цы­ган­ка при­бы­ли на зи­мов­ник.

В тем­ной ком­на­те сто­нал Гер­цик; его ру­ка рас­пух­ла до пле­ча и буд­то пок­ры­лась ла­ком; но опу­холь не шла да­лее. Вид­но, яд по­те­рял свою си­лу. В со­сед­ней ком­на­те си­де­ли при све­те ка­ган­ца [33] Касьян и Чай­ковс­кий с же­ною, рас­суж­дая, ку­да про­пал хло­пец. На­ко­нец,он явил­ся.

33

– плош­ка из толс­той све­тильни и бара­ньего жи­ра

–  Где ты про­пал, вра­жий сын?
– зак­ри­чал Касьян.
– Чело­век уми­ра­ет, а ты, вер­но, спал в сте­пи? Где зна­харь?

–  Знахаря нет до­ма; ска­за­ли: по­ехал в па­лан­ку [34] ле­чить ка­кую-то па­ню: гово­рят, что-то съела, что ли, так в жи­во­те неб­ла­го­по­луч­но; а вер­нет­ся пос­ле­завт­ра, ска­за­ли, при­едет.

–  На чер­та он мне пос­ле­завт­ра, ду­рень? Где же ты пропа­дал?

–  Я ниг­де не про­па­дал, а все ехал хо­дою, про­во­дил сю­да ка­кую-то зна­хар­ку, что ли, цы­ган­ку, что ли, я не раз­бе­ру ее тол­ком; стар че­ло­век, ти­хо хо­дит, а го­во­рит: "Вы­ле­чу от га­дю­ки". Вот мы и опоз­да­ли.

34

– род го­родка осед­лых за­по­рож­цев

–  Где же твоя зна­хар­ка?

–  Тут, за дверью, только не ис­пу­гай­тесь. По­жа­луй­те сю­да, те­туш­ка!

Хлопец, толк­нув но­гою, от­во­рил дверь и быст­ро ото­шел в сто­ро­ну. Цы­ган­ка вош­ла.

–  У вас есть не­ду­жий, [35]– го­во­ри­ла она, - змея уку­си­ла его; злые змеи в это ле­то, очень злые, труд­но за­говаривать их, а я знаю за­го­вор­ку, за­го­во­рю змею хоть во­дяную, хоть сте­по­вую…

–  Это сте­по­вая, - ска­зал Чай­ковс­кий.

35

– больной

–  А ты по­че­му зна­ешь? Ты зна­харь? Так за­го­во­ри, ко­ли зна­харь

–  Я не зна­харь, бог не дал мне муд­рос­ти, а змея уку­си­ла на сте­пи, так долж­на быть сте­по­вая.

–  Не ме­шай­ся не в свое де­ло, уче­но­го учить - пор­тить.

–  Правда, те­туш­ка, - ска­зал Касьян, - иди­те ско­рее к боль­ному, вре­мя не тер­пит.

Цыганка сбро­си­ла с го­ло­вы тряп­ку, встрях­ну­ла го­ло­вою, и длин­ные се­дые во­ло­сы со­вер­шен­но зак­ры­ли ли­цо ее; по­том по­дош­ла к Гер­ци­ку, ос­ве­ти­ла ему ру­ку, взгля­ну­ла на ли­цо и ос­та­но­ви­лась.

–  Что, ба­буш­ка, мож­но от­шеп­тать?
– спро­сил Гер­цик жа­лобным го­ло­сом.

–  Можно, лишь бы угод­но бы­ло бо­гу. Я, ка­жет­ся, где-то ви­де­ла те­бя? Не во­ро­жи­ла я те­бе ког­да-ни­будь?

–  Нет, ба­буш­ка, ни­ког­да не во­ро­жи­ла, в пер­вый раз те­бя ви­жу.

–  Ну хо­ро­шо, иди­те се­бе, вы­не­си­те и свет­ло.

Все выш­ли в дру­гую ком­на­ту, ско­ро пос­лы­ша­лась заго­ворка цы­ган­ки.

"Помолюся гос­по­ду бо­гу и всем свя­тым его! Десь-не-десь на Лу­ко­морье сто­ит яб­ло­ня су­хая, на тую яб­ло­ню му­ха на­летае, лист об­ви­вае, чер­ва на­па­дае, ко­рень ис­то­чае, яблон­ю сгуб­ляе… И на че­ло­ве­ка ра­ба божьего есть на­пасть злая, бо­лес­ти, и хво­ро­бы, и вся­кие на­ро­бы, и га­ды зак­ля­тые; ты у ме­ня, под­тин­ни­ца, ве­ре­тин­ни­ца, не кру­тись, не вер­тись, я те­бя знаю, от сес­тер раз­ли­чаю, есть ве­ре­тин­ни­ца луго­вая, ле­со­вая, гно­евая, зем­ля­ная и ве­ре­тин­ни­ца во­дя­ная. Я те­бя сло­вом сильным из­го­няю, зак­ли­наю, уби­рай­ся к се­страм-посестричкам, ма­лым не­ве­лич­ким, где то­пор не сту­чит, где лю­ди не хо­дят, где ко­ро­вы не бро­дят, ку­да петушин­ый го­лос не за­ле­та­ет; не па­лить, не су­шить те­бе бе­ло­го ли­ца, жел­тые кос­ти, га­ря­чия кро­ви ра­ба бо­жия!.. Тьху! Сгинь!.. Сгинь, го­во­рю!"

Три ра­за про­чи­та­ла цы­ган­ка за­го­вор­ку и выш­ла в дру­гую ком­на­ту, где на нее с бла­го­го­ве­ни­ем смот­ре­ли Касьян и Чай­ковс­кий с же­ною.

–  А что?
– спро­сил Чай­ковс­кий

–  Трудная змея, не прос­тая змея! Да и за­пус­ти­ли ра­ну; мно­го вре­ме­ни прош­ло... Пос­мот­рим, что бу­дет.

Через нес­колько вре­ме­ни пош­ли к больно­му. Ру­ка бы­ла все в од­ном сос­то­янии.

–  Каково те­бе?
– спро­сил Касьян.

–  Немного ста­ло буд­то лег­че.

–  Худая при­ме­та!
– ска­за­ла цы­ган­ка.
– Пос­ле этой заговор­ки­ долж­но быть нем­но­го труд­нее: яд ис­пу­га­ет­ся и нач­нет ме­таться, а то он спо­ко­ен, злая змея уку­си­ла те­бя!.. Опас­но, очень опас­но, за­го­вор не бе­рет, на­до ле­чить, вот при­ложим на ра­ну этот ко­рень: он пос­лед­нее средст­во.