Черная башня

— Почему вы меня не называете Майклом? — спросил Селлвуд.

— Не знаю. Для русских это всегда сложная задача — называть чужого пожилого человека по имени. У нас этим измеряется дистанция. Если по имени, то никакой дистанции. Тогда вы друг, брат. По имени и отчеству — дальше. Только по фамилии — очень далеко.

— Я — далеко? Очень далеко?

— Нет, не очень. Можно бы по имени и отчеству, но у вас это не принято. Вот какая проблема.

— У русских всегда очень много проблем. Я это знаю. Я слышал: вы идете впереди цивилизованного мира, и для вас каждый шаг вперед — проблема. А мы катимся по старой накатанной дорожке. Так?

— Почти так, — засмеялся Глебов. — Почти так, мистер Селлвуд.

Селлвуд лег. Глебов принес чемоданчик с врачебными инструментами, сел рядом.

— С чего начнем? — спросил он. — С кровяного давления?

— Опять проблема? — засмеялся Селлвуд. — Хорошо, я вам помогу: начинайте с кровяного давления.

Глебов измерил давление несколько раз, с небольшими перерывами.

— И что? Скачет?

— Да, скачет. А вы откуда знаете?

— Я это чувствую, Владимир Николаевич, — произнес он с трудом имя и отчество Глебова. — Но это еще не все, что я чувствую. Я ощущаю во рту постоянный вкус крови — у меня кровоточат десны. Кровь есть еще кое-где. Меня с некоторых пор постоянно подташнивает. И потом — что это за язвочки на слизистых оболочках?

— Все проверим, все объясним, — сказал Глебов. — А сейчас измерим температуру. Во всем должна быть последовательность, мистер Селлвуд. Это очень важно. Нельзя, например, выпить стакан чаю, не поднеся стакан к губам. Верно?

— Очень тонкое наблюдение, — усмехнулся Селлвуд.

— Нельзя также, например, — продолжал Глебов, — научиться плавать, не входя в реку. А кто попробует вырастить колос, не посадив в землю зерно, тот никогда этого колоса не дождется. Верно, мистер Селлвуд?

— Очень! Очень верно! Просто невозможно не позавидовать вашей исключительной наблюдательности.

— Иронизируете?

— Конечно.

— И напрасно. Подобный ряд наблюдений может привести к очень важному открытию. Например, к тому, что мы все виноваты в том, что с нами случилось. Все мы виноваты, мистер Селлвуд. И теперь расплачиваемся за эту вину.

— Ох, Владимир Николаевич. Это опять русская проблема: кто виноват? И этот ответ тоже очень русский: все виноваты. Жертвы тоже виноваты. И это ощущение вины дается им как утешение. Гибель — расплата. Не просто гибель по вине преступников, но гибель как расплата за свою вину. В расплате есть смысл. Смысл снимает отчаяние. Так?

— Можно и так, — согласился Глебов. — Но я хотел сказать о другом. Мы мало делали или почти ничего не делали для того, чтобы предотвратить случившееся. Я не знаю, что случилось на самом деле: взрыв базы, случайная катастрофа, обмен ударами — не знаю. Однако все это можно было предотвратить: надо было лишь уничтожить ядерное оружие. Ведь это очень просто: договориться — и уничтожить. И разумно. И благородно. И славой наше вошло бы в потомство. Но мы не договорились…

— Кто не договорился? Мы? Или наши правительства?

— Наши правительства, мистер Селлвуд, таковы, каковы мы сами. Или, как сказал один великий, у каждого народа такое правительство, какого он заслуживает. Уничтожить ядерное оружие — ведь это так просто!

— Вы так думаете, Владимир Николаевич? Я так не думаю. Вот я хотел уничтожить пистолет после того, как кто-то убил Денизу. Но оказалось, что уничтожить его нельзя, потому что рядом по лабиринту бродит кто-то ч у ж о й. Ч у ж о й — это страх перед другим, в душу которого не заглянешь.

— Ладно, — вздохнул Глебов, вспомнив вдруг о градуснике. — Посмотрим, какая у вас температура. Ого! — произнес он, взглянув на градусник. Кое-что есть, как говорил один мой знакомый. Тридцать восемь и восемь. Это много, мистер Селлвуд. Это много, дорогой Майкл, — впервые назвал Селлвуда по имени Глебов.

— Значит?..

Ничего не значит, — торопливо ответил Глебов. — Будем помнить о последовательности. Только надежно выстроенный ряд может быть основанием для заключения. Последовательно выстроенный ряд симптомов. Итак, покажите ваши десны. И язвочки, конечно, которые, как известно, могут появиться от любого сильного раздражения. — Теперь он говорил, не останавливаясь, не давая Селлвуду слово вставить. Замолчал лишь тогда, когда закончил осмотр.

— И какой же вывод, Владимир Николаевич? — спросил Селлвуд. Надо сделать анализ крови.

— И тогда все будет ясно?

— Ясно? Что ясно? — накинулся на Селлвуда Глебов. — Вы что хотите услышать? Что у вас лучевая болезнь? Так вот я не знаю симптомов лучевой болезни! Я ее никогда не видел! Могу лишь предполагать, опираясь на известную логику. Не более! Лишь предполагать!

— И что же вы предполагаете, Владимир Николаевич?

— Ничего. У вас скачет давление? У кого из нас оно теперь не скачет? Даже у здоровяка Ладонщикова нервы сдали. У вас высокая температура? Она может подняться от любого воспалительного процесса в организме. У вас кровоточат десны? У меня они тоже время от времени кровоточат. О язвочках я уже говорил. Тошнота? Кружится голова? На это тоже есть тысяча причин.

— Но последовательность, Владимир Николаевич, — напомнил Селлвуд.

— Вы могли бы еще и чихать, например. И тогда бы я сказал, что у вас грипп.

— Но ведь я не чихаю.

— Очень жаль. Кстати, — вдруг вспомнил о чем-то Глебов. — А может быть, и некстати… Просто вдруг пришло в голову спросить вас: вы уверены, что дозиметр у студентов был испорчен?

— А вам хочется, чтоб он был исправен?

— Бог с вами, Майкл! И все же, ответьте на мой вопрос.

— Я уже ответил, — сказал Селлвуд.

— В таком случае, и я уже ответил на ваш вопрос, Майкл, — сказал Глебов, поднимаясь с постели Селлвуда. Застегнув свой чемоданчик, он перешел к своей постели и там сел, метрах в пяти от Селлвуда. Селлвуд осветил его фонариком и сказал:

— Вернитесь, я дам вам один совет.

— Полезный? — отозвался Глебов.

— Очень полезный.

Глебов вернулся, склонился над лежащим Селлвудом.

— Давайте ваш совет, — сказал он.

— Присядьте, — попросил Селлвуд. — Уверяю вас, я не буду говорить о болезни. Бог с ней, с болезнью. С нею все ясно: либо я одолею ее, либо она одолеет меня. Но и меня и ее одолеет время. И, стало быть, кому нужна моя борьба с болезнью? Была бы Дениза… — вздохнул Селлвуд. — А так — бессмыслица. Время, Владимир Николаевич, омега и альфа всего сущего, повивальная бабка и гробовщик. А мы, археологи, его жрецы. Потому что во всем, что бы мы ни делали, либо наш восторг перед временем, либо ужас. Мы его апостолы. Мы проповедуем его всемогущество. Мне кажется, что и в боге люди олицетворяют только время.

— Хорошее начало для совета, — сказал Глебов, садясь рядом с Селлвудом. — Я, кажется, даже догадываюсь, что вы мне посоветуете. Вы посоветуете мне во всем положиться на время. Не так ли?

— Не торопитесь, Владимир Николаевич, — Селлвуд похлопал Глебова по руке. — Куда вы торопитесь? Впрочем, я знаю, куда вы торопитесь: осмотрев меня, вы хотите немедленно осмотреть и других. Не делайте этого, не надо. Потому что вы не устоите перед всеми вместе. Вы вынуждены будете дать им ответ. А ответ есть лишь один: лучевая болезнь, против которой у вас нет никакой микстуры.