Черные листья

— Ты отдал цепь? — Голос Кирилла уже звенел, и хотя Руденко в какой-то мере все же был готов к грозе, сейчас ему стало не по себе.

Он всегда побаивался начальника участка и старался избегать стычек, а уж если избежать их не удавалось, Федор Исаевич прилагал все силы к тому, чтобы как-то смягчить гнев Каширова. Сейчас — Руденко это чувствовал — ни смягчить Кирилла, ни уйти от его гнева ему не удастся. И, ощущая внутренний холодок, он сказал:

— По вашему же распоряжению, Кирилл Александрович. Или вы…

— Приходил сам Селянин?

— Нет. Лесняк… Так, мол, и так, товарищ Каширов сказал, что он ничего не имеет против. Лишь бы, мол, Руденко не возражал…

Кирилл длинно и грубо выругался, хотел было тут же обрушиться на бригадира и заставить его идти хоть к черту на кулички, но цепь немедленно возвратить, однако воздержался и от того и от другого. Руденко даже показалось, будто начальник участка неожиданно улыбнулся. Чему он мог в таком состоянии улыбаться, Федор Исаевич, конечно, не знал, но и от этой улыбки ему тоже легче не стало. Он вдруг представил себе, с какой яростью и беспардонностью Кирилл начнет распекать Селянина на первом же совещании у директора и как Селянину трудно будет от него отбиться. А ведь он, бригадир, может сейчас сказать, что Павел ни в чем не виноват. Взять вот и сказать: «Да, знал я, Кирилл Александрович, что все это делается помимо Селянина. Знал, и все же цепь отдал. Ну и что? Шахта наша — частная лавочка?»

Он уже готов был это сказать, но Кирилл вдруг резко повернулся и быстро, почти бегом направился к уклону, где стояли пассажирские вагонетки.

…Павел спустился в шахту и добрался до своей лавы уже тогда, когда работа подходила почти к концу. Рабочие очистного забоя двух смен, слесари и даже взрывник, каким-то образом здесь оказавшийся, молча, с непонятным постороннему человеку рвением ползали по лаве, укладывая скребковую цепь. Изредка доносился приглушенный голос Виктора Лесняка, с кем-то не то переругивающегося, не то просто по привычке балагурившего.

У входа в лаву стоял с включенной «головкой» Богдан Тарасович Бурый. Он будто ожидал Павла, и, когда тот к нему подошел, бригадир как-то заговорщически, подмигивая и едва заметно улыбаясь, сказал:

— Ты, Селянин, оказывается, человек с инициативой. Приветствую. И от души благодарю. Цепочка новая, нам такая только во сне снилась. Слух идет, будто словчили твои подчиненные, а? Мо-лод-цы! Лишь бы тебе, Селянин, в ответе за это не быть. Оно ведь, знаешь, как случается? Людишки набедокурят, а мы, начальники, шею подставляй…

Павел, ничего Бурому не ответив, скользнул в лаву. И сразу закричал:

— Лесняк!

Кто-то оттуда, из темноты, повторил:

— Лесняка — к горному мастеру!

— Ползу, — послышалось в ответ.

Лесняк полз очень долго — оттягивал время. А Павел, чувствуя, как все в нем кипит от бешенства, заранее искал слова, которыми он встретит своего друга. Он, конечно, уже все понял. И ни на йоту не сомневался, что цепь привезли от Каширова и что вся эта авантюра устроена Лесняком. Он только не знал — стащил Лесняк цепь, подговорив людей из бригады Руденко, или добыл ее каким-то другим путем. Собственно говоря, это не имело значения, потому что любой другой путь все равно не мог быть законным — в этом Павел тоже ни на йоту не сомневался.

Наконец Лесняк показался. Подполз к Павлу, лег рядом с ним на спину и, шумно выдохнув, сказал:

— Через пару часов можно пускать струг. Если черти в аду работают так, как наши ребята, лучше в ад не попадать. Ты новый анекдот про чертей и горнорабочего очистного забоя знаешь? Привели гроза к…

— Где взяли цепь? — почему-то приглушенным шепотом спросил Павел. — Как взяли?

— Цепь? Вот эту? Или какую?

— Не придуряйся! — больше не сдерживаясь, закричал Павел. — Не прикидывайся идиотом. Ты понимаешь, чем все это пахнет? Рассказывай все по порядку.

И Лесняк, справедливо считая, что Павел должен знать все, ничего не утаивая, рассказал ему, как было дело. Закончил он так:

— Вот мы и решили: как только Каширов поднимет вселенский хай — сразу идем к Кострову и ставим вопрос на ребро. Почему некоторые гобсеки зажимают государственные ценности? Что сказал Карл Маркс, знаешь? «Товар — деньги — товар…» То есть скребковая цепь — уголь — деньги — выполнение государственного плана. Это в переложении. Зажмем Каширова так, что и не пикнет… А теперь валяй разноси меня в пух и в прах, я все стерплю ради дела. Валяй!

Он поудобнее устроился и даже прикрыл глаза — так, мол, легче сосредоточить внимание. Павел сказал, не скрывая презрения.

— Товар — деньги — товар… Ты настоящий кретин, понял?

Лесняк ответил:

— Понял. Но не могу с данным определением согласиться… Валяй дальше.

— У амебы больше мозгов, чем у тебя, — не слушая его, продолжал Павел. — Амеба в сравнении с тобой гениальное существо…

— Я гениальнее, — сказал Лесняк. Повернулся на бок, подложил под голову кусок породы и попросил: — Говори, пожалуйста, тише, я подремлю. Когда выдашь все до конца — толкни. Есть?

В сердцах плюнув, Павел направился в глубину лавы. Ричард Голопузиков со своим помощником менял резцы струга. И ворчал:

— Разве это победит? Победит должен быть тверже… Тверже чего, Ваня?

Помощник ответил не задумываясь:

— Тверже лунного камня.

— Ха! Лунный камень — это пыль… Здравствуйте, товарищ инженер! Через пару часов — поехали. На полную катушку. Хлопцы толкуют: а мы-то, дескать, думали, будто новый инженер ни рыба ни мясо. Ха! Я первый сразу понял — будет полный порядок. А? Лесняк тоже — гвоздик-парень! Теперь хлопцы толкуют: с такими не пропадем…

Павел молчал. И сам не мог понять почему, но тяжесть с плеч сползла, и на душе становилось легче. Черт подери, в конце концов, и он сам с такими людьми не пропадет. Ну разделает его Каширов под орех, вряд ли и Костров вступится, да и Тарасов, пожалуй, по головке не погладит. Существенно ли все это? Вроде бы и нехорошо получилось на первых порах, но, с другой стороны, Лесняк по-своему прав: какого дьявола Каширов держит взаперти вещи, без которых другим ни охнуть, ни вздохнуть!.. Главное же даже не в этом. Главное в том, что Селянин увидел в людях. Могли ведь махнуть на все рукой, сказать: «Нам это все до фонаря. Пускай головы болят у начальников. А нам ставка идет — и будь здоров. Наша хата с краю…»

Он толкнул Ричарда Голопузикова в бок, почти весело проговорил:

— Анархисты. Жулики! Судить вас всех надо.

— Надо, — согласился Ричард. — По две недели каждому. Советскую улицу подметать. Чистота — залог здоровья…

Снизу позвали:

— Селянина — к телефону. Вызывает диспетчер.

«Началось», — подумал Павел. Но подумал об этом без тревоги и без малейшего ощущения страха. То душевное освобождение от тяжести, которое он давеча почувствовал, уже не исчезало, и Павел теперь знал, что оно не исчезнет до конца. Правда, к нему вдруг пришла мысль: «А не отчаяние ли это обреченного человека? И действительно ли это облегчение, а не иллюзия?» Но он тут же отмахнулся от подобной мысли и сказал самому себе: «Пускай меня казнят другие, а сам себя я казнить не буду — есть дела поважнее».