Черные листья

И довольно-таки часто, получив чертежи от горняков, Арсений Арсентьевич Бродов звонил кому-нибудь из своих прежних приятелей, приглашая зайти к нему на минутку. «Хочу с тобой посоветоваться, — говорил он. — А если точнее — нужна твоя консультация».

Приятель, конечно, приходил, иногда внимательно, иногда с легким пренебрежением просматривал чертежи, и часто можно было услышать:

— Как-то уж очень просто эти углекопы решают задачи. А там, где упрощение, — всегда ненадежно. И знаешь что, Арсений, может, я и ошибаюсь, но что-то схожее с этой вот машиной разрабатывает Алешка Кириллов. Помнишь его? Умница, человек с фантазией, короче — настоящий конструктор… Думаю, тебе не стоит торопиться с заключением по данному проекту — подожди, пока свое слово скажет наш Кириллов…

Бывало, правда, и по-другому. В отделе и в управлении быстро решат вопрос, государственная комиссия скажет свое напутственное «добро», и чертежи — рабочие чертежи! — пойдут по своему назначению. Но опять-таки ответственные товарищи из Минтяжмаша не поторопятся пустить ту или иную машину в серийное производство — своих забот по горло, да не таких, как возня с каким-то там стругом или гидравлическим домкратом! И опять волокита, переписка, взаимные обвинения, упреки, обиды. А чертежи лежат и год, и два, и три: не на пожар ведь, говорят, спешите, дело серьезное, по-серьезному его надо и решать…

Всю эту кухню Петр Сергеевич Батеев знал отлично и, возможно, именно поэтому, а не по какой другой причине у него и подсасывало под ложечкой и покалывало в сердце: вез он на суд чертежи новой струговой установки «УСТ-55», над разработкой которой большая группа сотрудников его института работала длительное время. Что там его ждет, в тихом уютном кабинете Бродова, как его там встретят, какие слова скажут?

«Мы летим, ковыляя во мгле…», — чуть слышно пропел Батеев. И выругался: прилипнет же черт знает что, не отвяжешься!

* * *

В приемной Бродова он неожиданно встретил своего однокурсника по институту — Охранова. Александр Викторович работал теперь главным инженером крупного угольного комбината на Востоке страны, и узнать в нем того живого парня с пышной, непослушной никаким гребенкам шевелюрой, который был первым заводилой всех студенческих проделок, — узнать его Батееву удалось с великим трудом. Да и Охранов тоже лишь мельком взглянул на седую голову Батеева и, раскрыв свою папку, уткнулся в какие-то бумаги.

В приемной, кроме секретарши, они находились только вдвоем, и Батеев, пересев поближе к Охранову, тихонько сказал, будто вслух читая раскрытый технический журнал:

— Храните свои деньги в сберегательной кассе — это выгодно вам и государству… Тайна вкладов гарантируется законом…

Охранов поднял голову, теперь уже внимательно посмотрел на Петра Сергеевича, смешно потер переносицу и вдруг воскликнул:

— Батеев, дьявол, да ведь это ты, разрази меня гром! А я гляжу и думаю: что это за белоголовая птица восседает в кресле, откуда она сюда прилетела?

Секретарша строго предупредила:

— Нельзя ли потише, товарищи! Здесь учреждение, а не…

— Ясно, — сказал Охранов. И спросил: — У вас с собой есть деньги, девушка? Если есть, немедленно отнесите их в сберкассу…

Секретарша не то иронически, не то презрительно взглянула на Охранова и Батеева, а они громко рассмеялись.

Как-то 9 мая, в День Победы, они всем курсом изрядно, со студенческой беспечностью, кутнули, а через неделю начали клянчить друг у друга по тридцать копеек на обед. Ходили угрюмые, полуголодные, прикончили все неприкосновенные запасы в виде усохших плавленых сырков и старого сала, на котором в добрые времена варили кулеш, а стипендия вырисовывалась лишь в тумане. И тогда Сашка Охранов, стащив у чертежников лист ватмана, написал патриотический призыв:

«Товарищи студенты! Храните свои деньги в сберегательной кассе — это выгодно вам и государству. Тайна ваших вкладов гарантируется законом!!!»

Вначале его за такое кощунство чуть не избили, а потом до слез хохотали. Охрановский же призыв так и остался висеть в общежитии до тех пор, пока туда не явились новые студенты.

И вот — этот Сашка Охранов. Уже вставные зубы, реденькие волосенки, тщательно, с математической точностью, распределенные по всей голове, отчего создается впечатление, будто это вовсе и не голова, а глобус с меридианами и параллелями. Глаза по-прежнему живые, но и в них залегла усталость, как у солдата после трудных и долгих боев. Лишь улыбка осталась той же, как прежде — открытой, располагающей.

— Чего ж ты так рано поседел? — спросил Охранов. — Укатали сивку крутые горки?

— Да нет, пока еще не укатали, — улыбнулся Батеев. — А где ж твоя знаменитая шевелюра?

— Естественная усушка и утруска, — вздохнул Охранов. — Осталось вот полсотни волосенок, и то, слава богу, не лысый ведь. А вообще — черт с ней, с шевелюрой, не до нее. Хочу завернуть одно дельце на своих шахтах, не знаю, благословят ли… Если благословят — услышишь еще о Сашке Охранове… А ты с чем сюда?

Батеев хотел было объяснить, зачем он явился к Бродову, но секретарша сказала:

— Товарищ Охранов, вас просят.

Охранов вышел от Бродова минут через сорок. Вышел весь сияющий, веселый, даже, как показалось Петру Сергеевичу, лет на пять помолодевший. Чмокнул в щеку оторопевшую секретаршу, обнял Батеева и, прижав папку к груди, сказал:

— Одобрено! Понимаешь? У него отличное настроение. Иди, он тебя ждет. Ты где остановился, в «России»? Выкрою время, забегу. Ну, ни пуха тебе, ни пера.

— Пошел к черту! — бросил Батеев. — Пошел ко всем чертям.

У Бродова действительно было хорошее настроение. Когда Петр Сергеевич вошел в его кабинет, он быстро встал из-за стола, протянул руку, поздоровался и, взяв Батеева под локоть, проводил к удобному, обитому синим бархатом креслу:

— Давненько ты не заглядывал в нашу обитель, Петр Сергеевич. Все изобретаешь, все конструируешь? А выглядишь ты молодцом, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Загорелый, свежий, ни дать ни взять — молодой бог!

— Какой там бог! — улыбнулся Батеев. — Мощи одни остались.

— Ну-ну, не прибедняйся. Вас, южан, и время не берет. Вы, наверное, все там долгожители, а? Вот когда-нибудь брошу свое начальническое кресло — и махну на юг. Раки, рыбцы, стерлядочка… Да ты чего смеешься, не веришь?

— О раках, рыбцах и стерлядочке мы и сами мечтаем, Арсений Арсентьевич. Только мечтаем да еще во сне все это видим. А наяву…

— А наяву? — засмеялся Бродов. — Остер ты на язык, батенька… Ну, с чем пожаловал, чем столичных чиновников решил порадовать?

Батеев молча стал развязывать тесемки папки и с удивлением заметил, что пальцы его подрагивают и он не в состоянии унять эту противную дрожь, а Бродов внимательно за ним наблюдает и, наверное, про себя посмеивается. «Чего это я, точно школяр? — раздраженно думал о себе Батеев. — Чего я разволновался, будто перед госэкзаменами? Опять нервы?..»

Тесемки, будь они трижды прокляты, никак не развязывались, хоть рви их зубами. Бродов теперь тоже молчал, и, поглядывая на него, Батеев не мог понять, сочувствует ему Арсений Арсентьевич или смеется над ним, а может, он вовсе и не думает о нем, а просто ждет, когда же нерасторопный Батеев выложит на стол свои чертежи и начнет что-то объяснять и что-то доказывать.