Черные листья
Шрифт:
— Шахта «Веснянка»? Нам бы секретаря парткома товарища Тарасова Алексея Даниловича… Это вы? Очень приятно. Мы — по поводу Виктора Лесняка…
И начинали докладывать… Да, опять нашкодил… В состоянии опьянения. Не очень сильного, но выше умеренного… Есть ли состав преступления? Смотря с какой точки зрения взглянуть на вещи. Можно привлечь к уголовной ответственности, можно ограничиться…
— Пожалуйста, ограничьтесь! — просил Тарасов. — Последний раз. Мы его накажем по всей строгости!..
У Лесняка накопилось около двух десятков строгих и не очень строгих взысканий и столько же, если не больше, благодарностей. Кривая его поведения была похожа на температурную кривую больного лихорадкой человека. Его и на самом деле лихорадило, хотя он сам относился к этому со спокойствием
— А что? Я ведь не святой, я ведь простой смертный, да простятся мне грехи мои тяжкие… И притом — я романтик.
Сейчас Лесняк по привычке балагурил, но Павел видел, что за балагурством он хочет скрыть волнение. Несмотря на частые «художества», Виктор любил свою шахту так, как может любить ее только человек, привязанный к ней крепкими нитями. Скажи ему сейчас: «Если хочешь, чтобы струг работал, как часы, не вылезай из шахты двое или трое суток», — и он с радостью согласится и будет до изнеможения ползать в лаве, передвигая стойки и тумбы, разбивая на куски мощные плиты антрацита, крепить берму, в общем, будет делать все, что надо, и никто не услышит от него и слова жалобы. Лишь бы он действительно работал, как часы, этот самый струг, потому что, хотя о Викторе Лесняке и говорят, будто он «трудный» человек, ему далеко не безразлична судьба его шахты и всего, что на ней происходит. А в эти минуты — Виктор Лесняк не может этого не чувствовать — на шахте происходят очень важные события: решается судьба еще одного этапа того дела, которое называют технической революцией. Виктору по душе эти звучные слова — в них есть что-то от баррикадных сражений, от битв. Виктор Лесняк — романтик? Ну и что? Помимо всего прочего, он хорошо знает историю многих шахт, в одной из которых еще дед его обушком ковырял уголь. Так разрешите спросить: обушок — отбойный молоток — врубмашина — комбайн — струговая установка — это только романтика? За такую романтику Виктор голосует руками и ногами!
…Он снова взялся за стойку, но тут же бросил ее, насторожился, как человек, вдруг почуявший беду. Несколько секунд из глубины лавы по-прежнему доносился грохот, но что-то в нем уже изменилось, что-то было уже не так, как прежде. А потом наступила тишина — тревожная, густая, как ночь в глухой степи.
Бросив молоток и поправив «головку» на каске, Павел быстро пополз в лаву, туда, где остановился струг. Обгоняя его, мимо проскочил и Виктор Лесняк. Чуть приподнявшись и не рассчитав высоты, он больно ударился плечом о кровлю, в сердцах выругался и крикнул Селянину:
— Какого черта они там замолкли?
Первое, что увидел Павел, — растерянное, жалкое лицо работника института Шабалина, ползающего вдоль струга с «головкой» в руке. Он уже успел потерять каску, и белесые его волосы, густо присыпанные угольной пылью, были похожи на растерзанный веник. Респиратор он забыл снять, и голос его раздавался, будто изнутри — глухой и тоже растерянный и жалкий.
— Да снимите вы эту чертову штуку! — закричал на него Батеев. — Слышите, что я вам говорю!
Потом он крикнул Кострову:
— Переключите на обратный ход!
Струг с натугой пополз назад, резцы отошли от пласта, но тут же под действием гидравлических домкратов снова в него вгрызлись, и Павел увидал, как вся установка задрожала от напряжения.
Павлу казалось, что это в нем самом напряглись и мышцы, и нервы. Еще немного — и все оборвется. Есть же какой-то предел человеческим силам? И есть же предел силам любого механизма! А может, ощущения его ложные? В конце концов машина — не человек, в ней все крепче и прочнее…
И все же он продолжал испытывать чувство, похожее на то, как если бы его заставили тянуть непосильный груз. Он до конца отдал силу своих мускулов, жилы его набухли от перенапряжения, а груз по-прежнему стоит на месте, и Павел уже знает, что сдвинуть его с этого места ему не удастся.
Наверное, то же самое почувствовал и Костров, неожиданно выключивший установку. Правда, через несколько секунд он снова попробовал ее включить, но ничего не изменилось: точно вконец выдохшийся конь, струг опять натужно вздрогнул, продвинулся на несколько сантиметров и остановился. Смахнув с лица крупные капли пота, Костров
опять переключил установку на обратный ход и опять вынужден был ее выключить, боясь поломки. Кто-то из шахтеров рядом с Костровым заметил:— Порвем ей жилы, Николай Иваныч. Не тянет ведь…
Ничего не ответив, Костров пополз по лаве к стругу.
— Черт знает что! — сказал ему Шабалин. — Ничего не понимаю…
Он, наконец, снял свой респиратор и, бросив его под ноги, зло отшвырнул в сторону, будто в нем, а не в чем-то другом заключалась причина неудачи. Батеев в это время попросил слесаря снять резцы и заменить их другими.
И струг опять пошел. Пошел быстрее, чем прежде, и теперь уголь тек по конвейеру сплошным потоком. Сквозь грохот отдираемого от пласта угля, сквозь скрежет падающих на конвейер глыб антрацита до Батеева доносились возгласы шахтеров («Давай, давай, Устя! — так они с первых же минут окрестили струговую установку. — Давай круши, не стесняйся, девонька, тут все свои!»), он был благодарен им за их наивную, но искреннюю восторженность, но сам в эту минуту не мог ее разделить. Возможно, давало себя знать напряжение, в котором он последнее время постоянно находился, возможно, он вот только сейчас по-настоящему и почувствовал огромную усталость, выпившую из него силы, и внезапно наступившую реакцию.
Приблизившись к нему, Костров сказал:
— Кажется, все идет хорошо, тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Можно тебя поздравить, Петр Сергеевич?
— Не рано ли? — улыбнулся Батеев. — Это ведь только начало.
— Но начало-то — неплохое? Или ты в чем-то не уверен?
Батеев не ответил на его вопрос. О том же самом спрашивал у него начальник комбината Грибов, когда Петр Сергеевич пригласил его поприсутствовать на испытании струга на стенде. Батеев тогда признался, что изготовили они этот струг без ведома Бродова — на свой страх и риск. Теперь, сказал он, его надо испытывать в производственных условиях.
— Ты в нем до конца уверен? — спросил Грибов.
— Кажется, да, — ответил Батеев.
— Попробуй договориться с Костровым, — посоветовал начальник комбината. — Но только имейте в виду: план добычи уменьшать Кострову не буду…
Костров, конечно, тоже рисковал, но на просьбу Батеева ответил утвердительно, ни минуты не раздумывая. В конце концов, думал Николай Иванович, в такой машине мы заинтересованы не меньше, чем сам Батеев.
А на четвертые сутки, часа в три ночи, Батееву позвонил работник его института инженер Озеров. Вскочив с постели, Батеев почти бегом направился в коридор, где стоял телефон. Петр Сергеевич, естественно, еще не знал, кто и по какому поводу звонит, однако он сразу же ощутил что-то похожее на тягостное предчувствие и, снимая трубку, уже был уверен: звонят именно с «Веснянки» и звонят не с добрыми вестями. Стараясь подавить острый приступ одышки, Озеров сказал:
— Беда, Петр Сергеевич. Бьемся пять часов кряду и ничего не можем сделать — струг стоит. Извините, что беспокою вас в такое позднее время, но…
— Почему не позвонили сразу? — перебил его Батеев. — Кто там еще есть из наших людей?
— Приехал Луганцев. Сейчас он в лаве. Может быть, прислать за вами машину?
— Немедленно! — уже кладя трубку, крикнул Батеев.
В лаве стояла тишина. Где-то в ее глубине изредка передвигались огоньки шахтерских «головок» — передвигались медленно, точно это были полузакрытые глаза хищников, бесцельно бродящих в густой темноте. И ни единого звука. Словно всю шахту давным-давно забросили, и ее некогда живой организм оцепенел, погрузившись в глубокий сон.
Батеев хотел было уже кого-нибудь окликнуть, как вдруг услыхал рядом с собой голос Кострова:
— Приехали, Петр Сергеевич? Дела наши из рук вон. Видимо, крепость угля не по зубам нашей машине. Не тянет… Что делать дальше — не знаю… — Костров в темноте развел руками, и, хотя Батеев не видел его лица, он почувствовал, что директор шахты не то смущенно, не то жалко улыбнулся. — Хотите сами попробовать?
— Да, конечно, — поспешно ответил Батеев. И добавил, боясь обидеть Кострова своим недоверием: — Мне это необходимо, Николай Иванович, понимаешь? Я должен сам все увидеть.