Черные листья

Павел тоже налил две рюмки и улыбнулся Иве:

— Ива, а мы давай выпьем за то, чтобы на Руси никогда не перевелись гусары. Ты понимаешь, о чем я говорю? Настоящий гусар, когда в его присутствии кто-то оскорблял женщину, бросал перчатку. Не такой уж я поклонник старины, но, честное слово, жалею, что этот славный обычай навсегда ушел в прошлое.

Кирилл зло прищурился, спросил:

— Ты о ком?

— Вообще, — Павел пожал печами и повторил: — Я говорю вообще…

— Я присоединяюсь к твоему тосту, Павел, — сказал маркшейдер Оленин. — Сохранись этот обычай до наших дней, многое было бы по-другому.

Арсений Демидович Оленин слыл очень скромным и тихим человеком. О застенчивости его знали все. И голос его, и взгляд по-женски мягких глаз, и нерешительная улыбка, едва заметно трогающая его губы, — все было скромным, застенчивым. Он никогда не ввязывался ни в какие споры, обычно сидел и молчал, не то испуганно, не то осуждающе глядя на тех, кто эти споры затевал.

Может быть, потому, что именно Оленин, а не кто-то другой, поддержал сейчас Павла, Кирилл вдруг понял: он зарвался и ему надо остановиться. Пытаясь все перевести в шутку, он сказал:

— Да-а… Гусары — это, конечно, хорошо. Но представьте себе Арсения Демидовича и, например, мою собственную персону в роли дуэлянтов! Мы стоим друг против друга с пистолетами в руках, целимся друг другу в лоб и ждем. Кто-то из нас сейчас отправится на тот свет, а кто-то склонит свою голову перед дамой и скажет: «Простите, я не хотел его убивать, но ваша честь, да и моя тоже…» и так далее… Можно ли придумать что-либо смешнее подобной ситуации?

И опять неожиданно для всех Оленин проговорил:

— Что-либо смешнее подобной ситуации придумать действительно трудно… Старик Оленин с пистолетом в руке… Но простите меня, Кирилл Александрович, я хочу высказать свою мысль до конца. Мне кажется, что ради дамы вы не рискнули бы подставить свой лоб под пулю…

— Смотря ради какой дамы, — сухо засмеялся Кирилл.

Вот тогда-то Ива встала и ушла из палатки. Юлия попыталась отправиться вслед за ней, но Кирилл, почти насильно удержав ее на месте, сказал:

— Не надо. Ива сейчас вернется…

Она не вернулась. И лишь после того, как Павел, взяв чей-то зонт, понес его Иве, Кирилл тоже пошел к ней.

* * *

Из-под лодки был виден противоположный обрывистый берег и сучковатая крона огромного, с подмытыми рекой корнями дуба. Дерево резко наклонилось над водой и держалось только каким-то чудом, всеми корнями, точно узловатыми руками, судорожно цепляясь за землю.

Селянин, положив голову на руки, долго смотрел на этот цепляющийся за жизнь дуб, и совсем неожиданно в нем родилось какое-то родственное к этому дубу чувство, словно он сам и одинокое дерево на той стороне реки связаны невидимыми, но прочными нитями. Стынет, тоскует в одиночестве безрадостно живущее дерево, стынет и тоскует в одиночестве душа человека — душа Павла Селянина.

— Пашка-неудачник! — вслух проговорил Селянин, невесело усмехнулся и повторил: — Пашка-неудачник… А ведь так прозвал меня Кирилл. В тот день, когда мне исполнилось ровно четырнадцать лет…

Он вспомнил тот день — майский солнечный день, полный чудесных звуков и красок. После демонстрации он забежал домой, рассказал больному отцу обо всем, что делалось на городской площади, наспех проглотил кусок любимого пирога с рыбой, испеченного матерью в честь дня его, Павла, рождения, и сказал:

— Я помчался, ма! У нас сегодня соревнования по бегу. На три километра. На стадионе будет уйма народу, и я страшно волнуюсь.

— Будешь страшно волноваться — придешь последним, — заметил отец. — Тут, брат, нужны выдержка и хладнокровие… На тренировках получалось?

— Здорово получалось. Четыре раза приходил первым. Но то — на тренировках, а тут — тысячи людей… Тут все — по-другому…

До старта оставалось минут пятнадцать, когда к нему подошли Кирилл Каширов и Ива Вдовина — большеглазая черноволосая девчонка, живущая по соседству с Павлом. Ива села по одну сторону Павла, Кирилл — по другую. Посмотреть на них — родные брат и сестра. У Кирилла такие же большие влажные и черные глаза, такие же черные, вьющиеся волосы. Кто-то из взрослых, увидев однажды Кирюшку с привязанной к поясу саблей, в шутку назвал его тореадором. С тех пор это прозвище так прочно к нему прилипло, будто он с ним и родился. Да он и сам не раз говорил: «Я почти испанец. Мой дед жил в Андалузии…».

Все, конечно, знали, что его дед всю жизнь проработал на «Черном руднике», там его однажды и завалило в забое, но никто с Кирюшкой не спорил. В Андалузии, так в Андалузии.

Ива — Павел до сих пор хорошо это помнит — взяла его за руку и сказала:

— Паша, ты только сразу не рви. Постепенно. И думай все время о том, что всех обгонишь. Ты ведь уверен в себе?

Кирилл вызывающе взглянул на Иву, процедил сквозь зубы:

— А почему ты сама уверена в том, что он всех обгонит? А если первым придет кто-нибудь другой? Я, например?

— Ты не обижайся, Кирюша, — сказала Ива. — Если тебе это удастся, я буду рада. И Павел тоже будет рад. Правда, Паша?

— Конечно! — искренне ответил Павел. — Или ты, или я…

И вот они взяли старт. Кирилл сразу же вырвался вперед и повел всю группу. Вначале Павел бежал в середине, но уже в конце первой тысячи метров вплотную подошел к Кириллу и сказал, слегка касаясь его своим плечом:

— Ты очень быстро бежишь — может не хватить сил.

Задыхаясь, Кирилл отрезал:

— Не твое дело, заботься о себе.

На половине дистанции Кирилл явно начал сдавать. Павел это видел по его тяжелому, как у загнанной лошади, дыханию. Вот-вот он не выдержит или упадет, или сойдет с круга. Павел сказал:

— Я выйду вперед, а ты иди за мной. Скоро придет второе дыхание, потерпи еще немножко.

Он обогнал его и шел теперь впереди, поминутно оглядываясь на Кирилла и подбадривая его. С трибун кричали: «Паш-ка, Паш-ка, Паш-ка!» И громче всех кричала Ива, они все время слышали ее голос.

— Дура! — прохрипел Кирилл. — Орет, как сумасшедшая…

Все в нем сейчас кричало от обиды, и хотя он знал, что обижаться ему не на кого, что Павел, если бы захотел его бросить, давно уже вырвался бы вперед, но злился он именно на Павла, который, рискуя сбить свое дыхание, все время говорил:

— Потерпи еще немножко… Совсем немножко…

Превозмогая боль в груди, он терпел. А когда Павел все же начал уходить все дальше и дальше и Кирилл представил себе весь позор поражения, он крикнул:

— Пашка, не уходи! Я без тебя не смогу…

До финиша оставалось совсем недалеко, но лидеров уже догоняли три или четыре бегуна, и Павел понимал, что он многим рискует. Тем не менее он замедлил бег, подождав, когда его догонит Кирилл. «Надо бежать с ним совсем рядом, — подумал он, — и только у самой ленты сделать рывок».