Червь 6

— Инга… — подбородок женщины дрожал. Глаза медленно опускались от моих наплечников, скользили по грудным панелям из застывшей крови и прыгнули на подол плаща, где пару мужских лиц безмолвно шевелили губами. — Ты… ты оружие! Но ты оружие против какого мира?

— То, что произойдёт дальше, может тебя напугать. Ты можешь усомниться во мне. Можешь меня ненавидеть и считать лгуньей и убийцей. Но поверь мне, я оружие против плохого мира. Против чёрного. Против мучений и страданий. Ты только поверь мне! То, что на первый взгляд может показаться истинной — как правило оказывается ошибочным.

Глава 23

Их крики слишком быстро меня утомляли.

Их вопли пробуждали во мне злость.

Куда бы я не приходил, в какую бы захудалую деревню не заезжал, везде было одно и тоже. Стоило мне появиться у главных ворот совсем позабытой деревушки, как рядом со мной собиралась цепь из испуганных глаз. Из каждого ветхого домишки выскакивали жильцы, собирались кучками и всматривались в меня своими запавшими глубоко в черепа глазами. Но за их страхом стоял не я.

Хейн — мой ручной монстр и уродец — всюду следовал за мной по пятам. Обозвать его «своей тенью» у меня язык не поднимался — тень от его туши могла накрыть корову, и больше бы бурёнку никто не увидел. А вот послушным зверьком — это легко. И когда народ видел позади меня раздувшееся тело, когда-то принадлежавшее человеку, людскими сердцами овладевал страх. В своих пыльных одежонках они кучковались и обращали свои взоры на меня. Смотрели на меня с последней надеждой.

Я дарил им её.

Я собирал всех мужчин в кучу, и дарил им надежду. Дарил им новую жизнь. Дарил им силу, о которой они даже и не мечтали.

Да, они громко кричали. Да, их глотки почти рвались от вопля и рёва, что создавал в их лёгких страх. Но никогда великая сила не давалась без боли.

Однажды ко мне подбежала женщина. Она громко рыдала, её лицо было испачкано грязью и соплями. Её всю трясло от страха, но она отважилась открыть свой грязный рот с пожелтевшими зубами:

— Да что ж ты делаешь, монстр?! — кричала она сквозь рёв, исказивший её лицо и губы в отвратительную гримасу. — Прекрати! Прекрати! Прекрати!

Своими грязными ботинками из дешёвой ткани она не побоялась встать на мою алую гладь. Эта нищенка не побоялась приблизится ко мне на расстоянии вытянутого меча, в отличии от других женщин, разбежавшихся по своим домам, когда центральная площадь наполнилась криками и стонами сотни мужчин.

С улыбкой я посмотрел на неё, и сказал:

— Если я сейчас остановлюсь, то придёт другой монстр, и вместо силы — дарует вам смерть. Ты хочешь узреть, как погибнут все, кого ты знаешь?

На её глазах сверкнул испуг. Она умолкла, проглотив подступившую слюну и слёзы, скопившиеся на губах. Когда мужской вопль медленно сменялся на отвратительное бульканье, женщина в испуге обернулась. Она оборачивалась каждый раз, когда очередной мужчина почти полностью облачался в новый доспех. Я уже привык к этому. Женщина не верила своим глазам. Они все думали, что увидят смерть на улицах своих деревень, но видели совсем иное.

Мужчины не умирал, они продолжали жить. Валились на колени, преподали лицом к алой глади. Многие пытались содрать со своего тела свою новую вторую кожу, которая отныне будет их защищать. Какая глупость. Они действительно пытались содрать то, что продлит и сохранит им жизни.

Стоявшая рядом со мной женщина успокоилась. На лице остались солоноватые разводы от слёз и размытое пятно грязи, оставленное рукавом, когда она утирала сопли с носа.

— Ты сказала, что грядёт война, — эти слова прозвучали с невыносимым холодом. Так могут говорить только те люди, у которых всё забрали, и им уже плевать на всё. — Тогда, я готова увидеть войну лично.

— Ты хочешь быть рядом со своим мужем? — спросил я, заглядывая своими кровавыми глазами в её потускневшие очи.

Вместо слов она начала стягивать с себя одежу. Стащив с головы косынку, она швырнула её к моим ногам. Затем она стянула рубаху, обнажив вполне жилистое тело. Сальные волосы скатились с её плеч скрыв полностью грудь. На неё никто не смотрел, лишь я, когда остальные были заняты собой. Когда все мужчины с ужасом рассматривали свои тела.

Когда всё началось, они все разделись. Все деревенские мужики начали стягивать с себя одежду, стоило моей алой глади добраться до их ног. Конечно же, сами того они не хотели, всё случилось по моей воле, но они не имели никакого права облачаться в благородный доспех поверх своих пыльных обносок.

Когда я принимал свою силу, я был обнажён. Когда Осси получала свою силу, её тело было обнажено. Другие не смеют нарушать правило.

Другие бранились, ругались и возмущались. Стояли в лучах обеденного солнца и послушно раздевались, обнажая свои трясущиеся от страха тела.

Смелая женщина с пожелтевшими зубами швырнула грязную юбку к моим ногам. Скрыв от моих глаз свои груди и лобок обеими ладонями, она прошипела:

— Я хочу быть рядом со своим мужем!

Её сила воли и смелость должны быть оплачены щедро.

Она вдруг опустила голову и замычала. Попыталась отойти от меня, но его ступни глубоко увязли в алой глади.

— Не бойся, — сказал я, мягко улыбаясь. — Больно не будет.

Но страх в её сердце оказался крепче моих слов.

Тонкие сосуды быстр оплели её ноги, и ползли вверх, к самому животу. Женщина пальцами пыталась ухватиться за маслянистые тросики, пыталась их отодрать от своей кожи. Рычала, мычала и кричала, но ничего не получалось.

— Замолчи! — взревел я, уставившись на неё.

Помогло.

Женщина подняла глаза и заткнула рот. Стиснула так сильно губы, что те поболели.

— Прими силу, которую я тебе дарую, — сказал я. — Прикрой глаза, и насладись ею. Дай теплу пропитать каждый клочок твоей плоти.

В ответ она кивнула и сильно зажмурилась. Женское тело еще сотрясалось, но это уже был не страх. Адреналин расползался по её жилам вместе с моим даром. Тяжелое дыхание медленно успокаивалось. В последний раз она дёрнулась, когда упругие струйки крови затекли к ней в нос, уши и рот.

Всё закончилось, когда женщина с пожелтевшими зубами открыла веки и узрела мой лик через окровавленные глаза. Она с трудом разжала занемевшие губы, за которыми зубы окрасились в белый, и издала свой первый звук. Бульканье вырвалось из её зевы с каким-то натужным скрежетом. Кровь, заполнившая её легкие, мешала ей произносить слова, но скоро она привыкнет. Скоро она научится.

И так было везде. В каждой деревне, которым не было счёта. Сколько было деревень — я не считал. Где были дороги, туда я и гнал. Сколько прошло дней? Я не считал. Дни стремительно сменялись ночами, ночи — утренним солнцем. Люди вопили и кричали каждый день. Я собирал толпы и обращал их в себе похожих. Я делал из них армию.

Их крики слишком быстро меня утомляли.

Их вопли пробуждали во мне злость, которой я хотел воспользоваться и обрушить всю силу на их хрупкие плечи! Но сейчас, стоя на самой грани между добром и злом, внутри меня заговорил второй голос. Он был всегда со мной, но раньше он лишь нашёптывал мне успокоительные речи. И если бы не он, злость уже бы сжимала копьё в моих руках и разила всех, кто только смел открывать передо мной глотки и призывать к рассудку.

Разум Инги никогда не спал. Постоянно сдерживал меня, заглушая нестерпимую боль. Но сейчас Инга мне не помощник. Её голос показался мне слишком громким. Шёпот сменился рёвом, заставляющим меня оборачиваться каждый раз, когда я вплетаю свою жизнь в судьбы новых пары сотен душ.