Червь 7

Я помог женщине вылезти наружу, а когда вылез следом, она уже уходила в сторону джунглей, подставив лицо солнцу. Ансгар хотел броситься следом, но мне пришлось остановить парня, в этом не было никакой необходимости.

— Ты обещала показать на того, кто мне поможет! — бросил я ей в спину.

Она ничего мне не ответила. Но проходя мимо второй клетки вскинула руку и указала пальцем на раба, сидевшего в развалку в углу, припав спиной к прутьям. Он не подал вида, хоть и видел выставленный на него палец. Ему было плевать. В отличии от остальных, его взор был направлен в потолок клетки, будто там и нет никакого потолка, а есть голубое небо и солнце.

Мне не хотелось отпускать слепую женщину, сомнения на её счет продолжали терзать меня, и наверно, еще долго будут мучить, но мы заключили сделку.

Я подошёл ко второй клетке и встал напротив раба. Он не обращал на меня никакого внимания, прятал лицо в прохладной тени и громко сопел. Мне показалось, что он спит, но постукивающие по колену пальцы правой руки говорили об обратном. Причину сопения я узнал чуть позже, когда сумел привлечь его внимание.

— Мне подсказали, что ты знаешь дорогу до «строящегося города». Это правда?

Тлетворные одеяния мужчины влажно хлюпнули, когда он уселся поудобнее, дав спине отдохнуть от деревянных прутьев. Он ничего не ответил. В глубоком молчании, под взгляды сокамерников, продолжал сидеть, как ни в чем не бывало.

— У вас тут сборище инвалидов? — с иронией спросил я. — Одни слепые, другие глухие. От вас толку нет никакого! Зачем вас сюда везли, если вы даже не в состоянии подтереть за собой? Отвечай мне, раб! Иначе я зайду к тебе в клетку!

Прутья клетки заскрипели. Мужчина наклонился ко мне, подставляя своё лицо солнцу. Я сразу понял причину сопения и его гордого молчания. Его лицо напоминало фарш из шрамов, синяков и кровоточащих порезов. Левый глаз целиком заплыл, став похожим на перезрелую сливу, а правый быстро заморгал, стоило солнцу чуть к нему прикоснуться. Бунтарь, не иначе. Но даже в таком виде, с трудом похожем на человека, в его чертах можно было уловить монгольские корни. Ускоглазый, остроносый с широким лбом и красивыми длинными волосами цвета жидкого мазута, которые были собраны в хвост на затылке и обхвачены каким-то крепким травяным стеблем.

Разбитые губы чуть приоткрылись, сплюнув первые слова с кровью:

— Я не имею дел с кровокожами.

— Я нисколько не удивлён. Эти слова я слышал много раз, и ты знаешь, это никак не помешало мне добраться до сюда. Поначалу все люди противятся, сопротивляются, не соглашаются, ломаются, строят из себя каких-то героев, но итог всегда один…

— Не пугай меня смертью.

— Я предлагаю тебе жизнь. И месть.

Сопение участилось. Губы шевельнулись, но слова не прозвучали. Потрепанный мужчина снова заерзал на месте, усаживаясь поудобнее, но в этот раз он сменил подставку, навалившись на прутья правым плечом. Разбитое лицо потянулось к солнцу, пролезая между прутьев как растопленный пластилин. Хлынувшие струйки крови из глубоких порезов устремились ему в рот, стоило разбитым губам приоткрыться.

— Месть? — измождённо спросил он.

— А ты тут оказался по собственной инициативе?

— Кровокож, таким как ты я не помогаю, и тем более не служу.

— А таким как он?

Глаз монгола забегал между разбитых век в попытке разглядеть объект, на который я указывал пальцем. Разглядев в стоящей позади меня фигуре человека, мужчина издал звук, похожий на смешок.

— Твой раб?

— Я её друг, — парировал Ансгар, подходя ко мне. — И он не такой кровокож, к которым ты привык.

— Я ни к кому не привыкал. Я сам по себе. Я — хозяин своей судьбы, и еще не нашлось человека, способного своей волей сломить меня и опустить на колени.

Он смачно сплюнул кровью в наши ноги.

— Ничего из вышеперечисленного я не собираюсь с тобой делать, — сказал я. — Я вижу твою силу. Каждое произнесенное тобою слово сотрясается под тяжестью воли, а крепкий дух не сумели сломить ни мерзкой вонью, ни крепкими прутьями, сдерживающих тебя в клетке как дикого зверя. Я не хочу видеть тебя своим рабом, но поверь мне на слово, я могу сделать это одним прикосновением, и твоя воля навеки поселиться на кончиках моих пальцев.

Избитый монгол недовольно фыркнул, наблюдая за тем, как к нам подходит Осси.

— И она твоя подруга? — в его смехе слышалась пошлость.

— Я тоже её друг, — парировала Осси.

— Но в отличии от того юнца, ты обращена в кровокожа, — усмехнулся он.

— Я умирала, а она спасла меня.

Монгол откинулся от прутьев, прячась в прохладной тени. Разбитый нос продолжал сопеть, грязная штанина шаркнула по полу, впитав в себя остатки чужой мочи. Мне не ведома причина, по которой он был готов терпеть всю эту грязь, вонь и унижения, сидя в этой тюрьме с другими рабами. Но его принципиальность меня поражала. Сильный мужик, сомнений никаких.

Глава 18

— Что вы забыли в «возрождающемся городе»? — неожиданно спросил Монгол.

— Я ищу судью Анеле, — честно ответил я.

Мои слова явно воодушевили поникший дух. Мужчина закашлялся. Разбитые ладони ухватились за прутья, под кожей вздулись вены. Его колени хрустнули, когда он уперся ими в пол и попытался встать на ноги.

— Зачем она вам? — прошипел он, вжимаясь в прутья всем телом.

— Чтобы убить.

Рабов в клетке охватило безумие, заставившее грязных людей броситься в разные стороны, пока монгол заливался смехом. Он долго смеялся, и всё то время, пока из его рта на землю летели окровавленные слюни, видящий глаз монгола бегал по моему лицу, скользил по доспеху, цеплялся за уголки губ, будто пытался уличить меня, найти проявлении именно той эмоции, что с точностью укажет ему на подставу. Но ничего подобного, моё лицо — безликая маска. Я не шутил. И он это видел, прекрасно, хоть и одним глазом.

— Путь может занять семь, быть может восемь ночей, — прошипел монгол, уставившись сквозь прутья в сторону джунглей. — Попадём в дождь — еще пару ночей сверху.

— Я не спешу.

Каша на лице мужчины съёжилась, выдавливая натужные сомнения.

— Ты, может, и да, но среди вас я вижу людей. Смертных, в кожаных доспехах и мечами в руках. Для них дорога может оказаться в один конец, а для кого и просто путь окажется непреодолимым.

— Эти ребята освободили наши земли, переплыли море, и готовы к новым битвам, — сказал я. — За них можешь не беспокоиться.

Уцелевшие воины Ансгара держались плотной кучкой, стараясь не расползаться по всей деревне, в отличии от моих воинов, дежуривших у каждого дома, каждого дерева и каждой тени в нашей видимости.

— Кровокож, — сказал монгол, и попытался скривить разбитые губы в подобие улыбки, — я потерял всякую надежду увидеть смертного с оружием в руках. Но ты сумел меня удивить. Честно.

Дверь клетки разлетелась в клочья от одного удара моей булавы. Щепки брызнули во все стороны. Рабы взвыли с новой силой. Монгол решил не задерживаться, беснующаяся душа рвалась на свободу. Я опасался, что выпускаю на свободу дикого зверя с целым набором возбуждённых инстинктов, одни из которых заставит человека броситься на меня с когтями и оскаленными зубами. Я даже отошёл, давай монголу нырнуть в объятия свободы и мягко приземлиться босыми ступнями на утоптанную землю, но назвать его приземление «твёрдым» у меня язык не повернулся. Ноги подкосились, мужчина охнул и завалился набок. Казалось, что перед нами обычный пьянчуга, не устоявший на ногах, чуть стоило ему принять лишки. Да и вонь стояла ничуть не лучше. Ни о какой звериной грации здесь не может быть и речи, даже если где-то глубоко в его голове звериный инстинкт и рвётся наружу, то неуклюже упирающиеся ладони в землю смогут отловить лишь земляного червяка.

Я подошёл к монголу с желанием помочь. Мужчина вскинул руку и растопырил пальцы, требуя меня остановиться.

— Я сам, — прохрипел он. — Клетка забрала много сил, но для мести у меня всегда с собой есть запас.

Немного помучавшись, он сумел встать на ноги, даже отряхнулся, хоть в этом и не было никакого смысла. И всё это время он неотрывно глядел в сторону джунглей, будто забыл там что-то, или кого-то.

— Тебе нужен отдых, еда и новая одежда, — сказал я, подойдя к нему.

Разбухшие от побоев веки захлопнулись, а когда открылись, темный, как морская бездна глаз уже смотрел на меня.