Червь

— Что пятьдесят на пятьдесят?

— Ваши шансы. Шансы на жизнь. А если Вы сейчас ляжете под наблюдение — четыре к одному… Бывает, что организм носителя убивает… хм… гостя, или просто отторгает его, и тот выходит с калом и либо гибнет, либо развивается дальше где-нибудь в канализации. Он, конечно, не достигает там стадии полноценной личности, однако закон пока что, к счастью, не предписывает класть носителя на сохранение…

— Пятьдесят на пятьдесят? — В Ка закипела злость. — Четыре к одному? И оперировать нельзя? Очумели они, или как?

— Не знаю, — сказал врач. — Может быть. Да, скорее всего. Между нами — я голосовал за правую оппозицию. Крайне правую, хочу сказать…

Он стал смотреть в окно, уйдя в себя.

— И что теперь? — спросил Ка. — Он что, так и будет во мне расти?

Врачи печально кивнул.

— Да? И вылупится?

Врач снова кивнул.

— И что будет со мной?!

Врач вынырнул из медитативного состояния.

— Ну, начнём с того, что я не знаю, сколько времени будет расти Ваш червь. Их развитие продолжается от двух недель до нескольких месяцев. В отдельных случаях червям требуется не меньше года внутри носителя, чтобы дозреть. На первой стадии — у Вас как раз сейчас первая — devoramus vulgari кормятся питательными веществами, которые носитель принимает с пищей, и растут. В это время носитель, как правило, почти не испытывает неудобств… кроме проблем психического толка. Как раз на первой стадии носители и отторгают червя, если это происходит — потом это уже невозможно… Наступает вторая стадия. Достигнув определённых размеров, devoramus начинает пожирать либо втягивать в себя клетки окружающих тканей и перестраивать их, буквально присваивая себе органы носителя. При этом освоенные гостем клетки продолжают выполнять свои первоначальные функции, так что носитель не погибает. С началом этой стадии носитель иногда впадает в кому… Кстати, у Вас же нет родственников?.. Обязательно пойдите к адвокату и составьте заявление о том, что хотите быть прооперированным, если наступит кома. Иначе червя не вырежут и тогда… Через некоторое… обычно короткое время — день, два — этот процесс освоения тканей лавинообразно нарастает, пока…

— Пока что?

Врач вздохнул.

— Прошедший вторую стадию червь переходит в третью и становится полноценным индивидуумом. Вот, смотрите… — и он протянул Ка глянцевый медицинский журнал.

В журнале были фотографии.

— Вот, — в мёртвой тишине сказал врач. — Понимаете теперь, почему его запрещено удалять?

* * *

— «Каждый имеет право на жизнь и физическую неприкосновенность», — громко читал адвокат. — И ещё: «Никто не может быть дискриминирован из-за своего пола, своей расы, своего языка, своей родины и происхождения, своей веры, своих религиозных или политических воззрений. Никто не может быть дискриминирован из-за своей инвалидности.»

Адвокат закрыл тонкую белую брошюрку Конституции и сочувственно посмотрел на Ка. Ка никогда не думал, что этот полезный документ может обернуться к нему такой стороной.

— Это не просто очередной европейский закон. Он построен на основных статьях конституций. Так что всё ещё хуже… «Удалить!» — в таком случае первая реакция носителя. Но если бы все так делали… Не знаю. Это попахивает фашизмом. Конечно, это очень неприятная ситуация — и для него самого, и для его носителя. А что делать, если он до такой степени беспомощен, что закон обязан обеспечить его выживание? Он имеет право на жизнь, как всякий другой человек.

— Он не человек, — сказал Ка. — Это червь, жрущий меня изнутри.

— Таких слов лучше не употреблять, — поморщился адвокат. Симпатичное молодое лицо со слегка смазанными чертами выражало брезгливость, как будто бы в бюро донеслась вонь из уборной.

— Каких?

— Червь. За это могут и в суд подать…

— Кто? — Ка ухмыльнулся. — Черви?

— Люди, — неопределённо сказал адвокат. — Организации по защите гражданских прав. «Червь» — дискриминационное выражение…

— Дискриминационное?! Эта тварь меня жрёт, а закон запрещает мне защищаться?

Адвокат вздохнул.

— В такой форме — да. Я даже могу Вам сказать, с каким обоснованием судья отклонит запрос. Вы требуете дать Вам право на убийство, причём на убийство по подозрению. А человеческий опыт говорит совершенно однозначно — право на жизнь должно быть у всех. Иначе его не будет ни у кого. И он же говорит однозначно — человеку можно ставить в вину то, что он сам сделал и под чем сам подписался. Закон не может убить Вашего… гостя только потому, что Вы уверены, что он обязательно Вам повредит.

— Не повредит, — сказал Ка, — а убьёт. Почему Вы не слушаете, что я говорю?! Эти черви сьедают своих носителей…

— Вы хотите сказать, что он Вас уже ест? — адвокат оживился. — Вторая стадия уже настала?

— Ещё нет. Он растёт…

— Ну вот видите. Всё ведь может ещё обойтись.

— Вижу. Он быстро растёт и скоро начнёт меня жрать. И Вы говорите, что не можете выбить ордер на операцию? Не верю. Я гражданин, и у меня есть права. За что я Вам плачу, в конце концов? Или вам нужно побольше денег? Не стесняйтесь! Я сейчас всё отдам…

— Понимаю, — сказал адвокат. — Это Вы почему-то не понимаете. Может быть, в другой стране, в России или там в Китае, всё это так и есть, и Вы могли бы просто заплатить… и избавиться от него. Но ведь фактически это было бы убийство, причём без оснований. Вы сами съели его яйцо, он Вам не вредит, не покушается на Ваши клетки, а удали его — и он умрёт. Или очень пострадает. Конечно, опасность есть, но нельзя же карать по подозрению! Это какой-то большевизм.

— Большевики тоже защищались, — тихо сказал Ка. — От Гитлера…

…и от таких, как вы, подумал он и вздрогнул от этой мысли. Адвокат потряс пальцем.

— Можно защищаться от актуального нападения, — сказал он, — а Вы выговариваете себе право превентивной защиты против угрозы по своему выбору. Может, завтра Вас собьёт пьяный водитель, или сосед свихнётся и вас застрелит — так что, закон обязан дать Вам право сегодня убить всех водителей и соседей?

— Вы что, разыгрываете меня? — сказал Ка. — Или действительно не видите разницы?

— Вижу… Понимаете, даже если Вы правы, закон не может ущемлять кого-либо за теоретически возможное действие. Только за актуальное.

— Понятно. Вы ничего не можете сделать…

…Или не хотите, подумал Ка.

— Почему же. Я немедленно проверю все легальные каналы. Пока что… Вы расслабьтесь. И просто ждите моего звонка.

* * *

Его ярость жила три дня — до четверга. Выйдя из бюро адвоката, Ка заметался по району, потом по центру города, ломясь вне очереди ко второму врачу, к третьему, к четвёртому, к пятому… Он вскоре потерял счёт и им, и их однообразно жутким «прооперировать не могу». На работу он уже не звонил.

Ка несколько раз оставлял машину в центре и возвращался к ней. Он садился за руль и спал урывками, положа голову на руки. Радио было плохо настроено, но Ка его не выключал. Музыка и бесплотные голоса становились то тише, то громче, нарастая и спадая скачками. Они не давали проспать слишком много времени, нужного для поисков спасенья, и служили хоть каким-то заслоном от страха. Один раз ему в ухо влетело слово «операция». Ка подхватился, но диктор уже говорил о другом. Ка загипнотизированно следил за радиоприёмником, как будто мог увидеть, кого это оперировали. Он перебирал в уме возможности: престарелого политика, молодящуюся кинозвезду, очередную жертву ДТП… Это оказался самоубийца. Следующий выпуск новостей сообщил, что молодой наркоман, который этим утром бросился под колёса с перрона метро, был успешно прооперирован и уже вне опасности. Врачи весь день отчаянно боролись за его жизнь. Ка обнаружил, что ему не хватает сил рассмеяться.