Честь

– Возможно, – ответил Мохан и сделал радио тише. – Это все наши мамы. Бедные американские дети совсем другие. Их заставляют уезжать из дома в восемнадцать, чтобы родители могли насладиться – как вы это называете? – пустым гнездом. Как будто речь о птицах, а не людях.

– О чем ты?

– Я об этом читал. Как вам, американцам, приходится уезжать из дома после школы. А у нас в Индии – ну уж нет! Родители скорее умрут, чем выгонят из дома своего ребенка.

– Во-первых, никто никого не выгоняет. В восемнадцать лет большинство людей уже мечтают жить отдельно. И, во-вторых, ты разве не уехал от родителей?

Он бросил на нее быстрый взгляд.

– Что верно, то верно. Но я уехал учиться.

– А сейчас?

– Сейчас? – Он вздохнул. – Что прикажешь делать, йар? Я влюбился в этот безумный город. Стоит пожить в Мумбаи, и больше нигде уже жить не захочешь.

Смита на миг возненавидела Мохана за его самодовольство.

– Миллионы людей с тобой не согласятся, – пробормотала она.

– Это точно. – Мохан крутанул руль, объезжая яму. – А почему твоя семья уехала?

Смита тут же напряглась.

– Папе предложили работу в Америке, – коротко ответила она.

– А чем он занимается?

Она повернулась посмотреть, что идет в кинотеатре «Регал».

– Он профессор. Преподает в Университете Огайо.

– Ого! – Он раскрыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но Смита его опередила.

– А ты никогда не думал переехать за границу? – спросила она.

– Я? – Он задумался. – Да, может быть, когда был моложе. Но жизнь за границей слишком тяжела. А у нас тут все удобства.

Смита огляделась: машины в пробке стояли бампер к бамперу, ревели клаксоны, из выхлопной трубы грузовика, который стоял перед ними, вырывался черный дым.

– Жизнь за границей тяжела? – изумленно переспросила она.

– Конечно. Тут ко мне в воскресенье приходит дхоби [27] , забирает грязное белье и приносит чистое. Мойщик по утрам моет мою машину. Днем тетя Зарина присылает мне в офис горячий обед. Посыльные в офисе ходят за меня на почту и в банк, выполняют любое мое поручение. Вечером я прихожу домой, а служанка уже убралась и подмела у меня в комнате. А в Америке кто все это делает за вас?

27

В Индии каста людей, занимающихся стиркой и глажением белья.

– Я все делаю сама. Но мне нравится. Так я чувствую себя независимой. Чувствую, что все умею. Понимаешь?

Мохан кивнул и ненадолго опустил стекло, впустив поток жаркого утреннего воздуха.

– Не понимаю тебя, йар, – покачал он головой. – Что хорошего в независимости?

В очках «Рэй-Бэн», джинсах и кроссовках Мохан выглядел современным парнем. Но на деле был таким же, как ее знакомые индийцы из Америки – неженкой и баловнем.

– Боло [28] ? – спросил он, и она поняла, что он ждет ответа.

28

Уважительное обращение к старшему (хинди).

– Я… я даже не знаю, что сказать. Быть самодостаточным человеком – само по себе награда. Это же самое ценное качество, которое только может…

– Ценное для кого, йар? – возразил он. – Если я буду сам стирать свою одежду, разве это поможет моему дхоби? Как он будет кормить семью? А Шилпи, служанка, которая каждый день убирается в моей комнате? Как ей выжить без этой работы? Да и ты тоже зависима. Просто ты зависишь не от людей, а от машин. А я – от людей, и те рассчитывают, что я заплачу им за труд. Так лучше, разве нет? Представь, какой уровень безработицы был бы в Индии, если бы все стали… независимыми?

– В твоих словах был бы смысл, если бы эти люди достойно зарабатывали, – ответила Смита, вспомнив, как огорчались их бывшие соседи, когда мама давала прибавку своим слугам. Мол, раз она повысила планку, то и всем придется.

– Я стараюсь платить хорошо, – ответил Мохан. – Одни и те же люди работают на меня много лет. И вроде бы всем довольны.

Мохан замолчал, и Смита посмотрела на него, побоявшись, что задела его чувства. «У всех нас есть культурные слепые пятна», – подумала она.

– Что ж, пожалуй, независимость в глазах смотрящего. Например, ты даже не представляешь, сколько свобод у американских женщин…

– Согласен, – поспешно согласился Мохан. – В том, что касается прав женщин, мы, индийцы, застряли в Средневековье.

– Взять хотя бы эту бедную женщину, к которой мы едем. Что они с ней сотворили? Это варварство. – Смита поежилась.

– Да. И, надеюсь, этих подонков приговорят к смертной казни.

– Ты за смертную казнь?

– Естественно. А как ты предлагаешь поступать с такими тварями?

– Хм. Ну, можно отправить их в тюрьму, например. Хотя…

– И чем тюрьма лучше казни?

– Тем, что ты не отнимаешь у человека жизнь.

– Но отнимаешь у него свободу.

– Да. Но что ты предлагаешь?

– Ты когда-нибудь сидела в тюрьме, Смита?

– Нет, – осторожно ответила она.

– Так я и думал.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду… – Он притормозил – прямо перед ними женщина переходила дорогу и тащила за собой троих детей. – Когда мне было семь лет, я сильно заболел. Врач долго не мог понять, что со мной. Но по вечерам каждый день у меня поднималась очень высокая температура. Четыре месяца я не выходил из дома. Ни школы, ни крикета, ни кино – ничего. Все это время наш семейный врач приходил к нам домой, то есть я даже в клинику не ходил. – Его тихий голос слышался словно издалека. – Поэтому я немного знаю, каково это – сидеть взаперти.

– Ты сравниваешь детскую болезнь и пожизненное заключение, серьезно?

Мохан вздохнул.

– Наверное, ты права. Нельзя это сравнивать. Разница слишком велика.

Несколько минут они молчали.

– Я уже забыла, почему мы об этом заговорили, – наконец сказала Смита.

– Я сказал, что, надеюсь, братьям дадут высшую меру. А ты стала их защищать.

– Неправда, – возразила она. – Просто я против смертной казни.

– Но разве не то же самое сотворили эти подонки с мужем Мины? Они его казнили. – Он говорил тихо, но она все равно расслышала в его голосе ярость.

Смита слишком устала и не хотела отвечать. Споры на тему абортов, смертной казни, владения оружием – за годы жизни в Огайо она не раз их вела и успела понять, что у каждого есть свое мнение по этим вопросам и никто не собирается уступать. Журналистика нравилась ей тем, что не надо было выбирать сторону. Она просто фиксировала мнение обеих сторон как можно более четко и беспристрастно. Они с Моханом, судя по всему, были примерно одного возраста и принадлежали к одному классу. Но на этом их сходство заканчивалось; его позиция шокировала бы ее американских друзей-либералов. Впрочем, какая разница? Через неделю, если повезет, она улетит домой и навсегда забудет об этой поездке, этом мужчине за рулем машины и этом разговоре.