Честь

Айсылу указала глазами Тимери на стул впереди. Сайфи оборвал свою речь на полуслове, затем, бросив на Тимери сторожкий взгляд, снова продолжил ее, как всегда вставляя где попало русские слова «действительно» и «стало быть».

— ...Ежели подведем все воедино, так сказать, закруглим, то что мы увидим? Мы, товарищи, увидим вот что: не только в мирное время, действительно, а, скажем, в такое страшное военное, стало быть, тяжелое время наш «Чулпан» не дал маху. Хоть и не пошел он вперед, но уж и не отступил. Конечно, вы скажете, семян, мол, не хватает, лошади не в теле... Да, семян, товарищи, недостает, и лошади, действительно, не совсем упитанны... стало быть...

Тут Юзлебикэ, сидевшая как раз против докладчика, не стерпела и выкрикнула, глядя в упор в полузакрытые глаза Сайфи:

— Где там «не совсем упитанные»! Ты ответь-ка лучше, сколько лошадей сами на ноги встать не могут да сколько чесоточных!

Айсылу знаком остановила бригадира. Сайфи, недовольный тем, что его прервали, покачал головой:

— Интересно... Не говорю же я, что у меня нет недостатков! Действительно, моя вина здесь есть, товарищи. Дал я маху — вопроса, стало быть, ребром не поставил. Почему не поставил? Соображенья, стало быть, не хватило, товарищи, соображенья! Наши партийные товарищи, действительно, особенно товарищ Айсылу, должны нас крепко критиковать, но и помогать должны...

Желая убедиться, какое впечатление произвели его слова, Сайфи из-под тяжелых век быстро окинул взглядом собравшихся. И он сразу понял: ему не доверяют. В устремленных на него глазах была настороженность. Значит, ожидать пощады ему нечего.

Злоба душила Сайфи: не на кого ему опереться здесь, и судьба его в руках вот этих женщин и стариков. Встревоженный, он всем корпусом повернулся к Айсылу и стал говорить, обращаясь только к ней. Как бы резко ни кричала Юзлебикэ, не боялся ее Сайфи. Не пугали его и секретарь комсомола Гюльзэбэр или трактористка Гюльсум. Они — подобно грозовому дождю — пошумят и перестанут. Опасность — в этой маленькой красивой женщине, которая, облокотившись на стол, смотрит на него иссиня-черными глазами и, кажется, видит не только как он почесывает бородку, но и его старания обойти всякие острые углы, увильнуть в сторону.

Сайфи издавна знал силу вкрадчивого слова. Он знал, что сладкий шербет льстивых речей смягчает иногда даже каменные сердца. Когда-то умение льстить, да и, конечно, кое-что другое помогли ему выкарабкаться в люди и, не трудясь, жить, как говорится, купаясь в меду и в масле. Вот это много раз испытанное оружие и решил Сайфи пустить сейчас в ход.

— ...Почему помогать, товарищи? Потому, конечно... Не те нынче времена, когда колхозы катили себе по гладкой дорожке. Действительно, тяжелое время... действительно, трудно нынче колхозом руководить, товарищи...

А тревожился Сайфи неспроста. Айсылу холодно смотрела в его угодливые глаза и думала, что пора наконец разобраться, что собой представляет этот человек. Вспомнила она, что старшие товарищи не раз говорили о нем плохое. В годы коллективизации его называли не иначе, как «куштан [20] Сайфи». На общих собраниях он никогда не выступал открыто против коллективизации, не спорил. Но когда все уже казалось ясным и большинство приходило к твердому решению, он как бы невзначай бросал ехидное словечко или задавал замысловатый вопрос и этим вносил немалую сумятицу и сбивал с толку разгоряченные в спорах головы. Много лет прошло с той поры, преобразился весь Байтирак. А Сайфи? Неужели он остался таким же двуличным подкулачником, каким был?

20

Куштан — подхалим, в данном случае подкулачник.

Впрочем, Сайфи тоже «преобразился». Видимо, из желания походить на ответственных работников района он оделся в гимнастерку и брюки защитного цвета, а усы подстриг коротко, как у секретаря райкома. Даже в манере держать одну руку в кармане брюк чувствовалось подражание кому-то.

— ...Еще следует сказать!.. Под руководством нашей партийной организации, особенно под руководством товарища Айсылу...

Айсылу отвернулась, нахмурив брови.

— ...а также под водительством секретаря райкома товарища Мансурова, действительно, мы развернем борьбу за хлеб, а также весенний сев выполним на сто процентов...

Едва Сайфи уселся, вытерев платком губы и кончики усов, как вскочила Юзлебикэ.

— Правда, говорят, и камни дробит. На своем партийном собрании надо говорить прямо, — начала она и стала рассказывать об очковтирательстве, о пьянстве Сайфи. — Никогда не болел он душой за колхоз. Вон он, красный, как петушиный гребень, чего ему еще надо! Председатель ходил себе, усы поглаживал, а колхоз наш, как недужный, кряхтел. Хоть в глаза, товарищи, хоть за глаза, одно скажу: промахнулись мы с председателем! Промахнулись, товарищи! Вот...

Нэфисэ встала, развязала платок и, держась за спинку стула, заговорила взволнованно:

— Почему лошади дошли до того, что уж ноги их не держат? Кормов не хватило. А почему не хватило? Куда корма подевались? Растранжирили все. Силосную яму оставили открытой, и силос сгнил. Овсяная солома подмокла и тоже почти вся сгнила. Спрашивается, куда смотрел председатель?.. Тут интересовались, как помогал он нам, бригадирам. Уж лучше б не помогал и не вмешивался!

Последней взяла слово Айсылу. Подытожив все выступления, она сказала:

— Вопрос стоит так: можем ли мы оставить товарища Сайфи руководителем колхоза? От имени партийной и комсомольской организации я предлагаю вынести этот вопрос на общее собрание колхозников. Заслушаем отчет председателя. Пусть народ скажет свое слово... Правильно, товарищи?

После собрания Айсылу подошла к Тимери.

— Ну как, Тимергали-абзы, обдумал? Пойми сам, только на тебя надежда!

Тимери сдвинул на затылок тюбетейку, погладил бороду и ответил степенно:

— Ладно, Айсылу-сестрица, согласен!

6

Взмахнув золотисто-алым крылом над вершиной горы, скрылся последний луч солнца. На деревню опускалась влажная, мягкая тишина весеннего вечера. Затихли улицы. Усталые колхозники спешили засветло покончить с ужином.

Вдруг с верхнего конца деревни донесся звонкий мужской голос:

— Ге-ей!..

Пока первая волна звуков неслась над деревней, сгущающиеся сумерки прорвали новые звуки:

— На сходку!.. Ге-ей!..

Уже несколько месяцев не слышали в Байтираке такого призыва.

Люди, побросав ложки, кинулись к окнам.

— Что случилось? Не кончилась ли война?

Если уж Шамсутдин-усач кличет, значит будет не пустячное собрание, а большой и важный разговор. На такое собрание идут обычно все, кого ноги держат.

Дымящийся умач [21] и похлебка так и остались стынуть на столах. Накинув на себя первую попавшуюся одежонку, народ высыпал на улицу.

Вскоре из сероватой мглы появился сам обладатель зычного голоса. Он шел, припадая на правую ногу, прямо посреди улицы. Пройдя четыре-пять домов, он останавливался, поводил старой кожаной перчаткой по усам, затем, взмахнув своей железной палкой, затягивал:

21

Умач — мучной суп.