Честь

— Ге-ей!..

Вслушавшись, как крик перекатывается через крыши и, цепляясь за деревья, уходит к самой речке, он, довольный, шагал дальше.

То с одной, то с другой стороны улицы с шумом растворялись двери, калитки, у заборов возникали серые фигуры.

— Шамсутдин-абы, что за собрание?

Если спрашивали ребята, он, даже не обернувшись, коротко отвечал:

— Придешь — узнаешь!.. — Иногда еще добавлял: — Медведя показывать будут!

Но если обращались люди степенные, Шамсутдин рассказывал все, что знал:

— Плохи дела у нас! Аланбашцы снова приехали. На буксир хотят взять. Срам, ей-богу, срам! Опозорился «Чулпан», ай-хай, опозорился! Достаточно, говорят, если одна наша стахановка будет с «Чулпаном» соревноваться. Ее и прислали...

Потом Шамсутдин вновь взмахивал палкой, при этом он чуть не задевал поля своей старой городской шляпы и голосом, в котором звучал гнев и укор, взывал:

— Гей, все на сходку! Ге-е-ей...

7

В том, что именно Шамсутдин, непохожий на односельчан ни внешностью, ни одеждой, ни повадками, стал глашатаем, зазывалой в Байтираке, не было ничего удивительного. Это было так же естественно, как и то, что на пригорке у околицы растут две сосны, а речка Камышлы протекает в низине у деревни. Хромоногий, звонкоголосый Шамсутдин за последние два десятилетия крепко-накрепко сросся с Байтираком, хотя шел он всегда по жизненному пути своей, особой тропой.

На первый взгляд внешность Шамсутдина, как и его одежда, казались странными. Мясистый большой нос на темно-буром лице, жесткие черные усы и посеребренные волосы делали его похожим на южанина, а глаза у него были цвета северного льда и плечи покатые, опущенные. Рассказывали, что родился он где-то в Средней Азии или на Кавказе. Отец его был портным и скитался в поисках счастья по чужедальним краям. Да и сам Шамсутдин долгие годы портняжил.

Видно, была у него в молодости слабость к хозяюшкам с красивыми глазами. Потому, говорят, и укоротили ему правую ногу — сбросили однажды с высокой каменной ограды.

После долгих скитаний Шамсутдин появлялся в деревне, поражая всех своим зеленым полосатым халатом и узбекской узорчатой тюбетейкой, и вновь исчезал. Потом то ли глаза у него ослабли, то ли еще что случилось, но захотел он обосноваться на одном месте. Вначале тосковал по чужим землям и дважды в год, когда прилетали и улетали журавли, трогался в путь. Только не удавалось ему уже далеко уйти: походит, походит между волжской пристанью и Байтираком и утихомирится.

На первых порах не было у Шамсутдина своего угла в Байтираке. Но вот пошатался он, покручивая свой черный ус, пометался из конца в конец и приворожил-таки одинокую вдову по имени Гандалип, давно позабывшую тепло супружеской постели и утешавшую себя одними молитвами. К ней-то он и вошел в дом полноправным хозяином.

Пришло время, явился и он в колхоз с заявлением. Стали его расспрашивать да записывать:

— Сколько вас душ, Шамсутдин-абы?

— Жена, да я, да коза моя. Всего получается трое.

— Что еще у тебя из четвероногой живности?

Шамсутдин задумался, покрутил ус, наморщил лоб.

— Из четвероногой?.. Немного. Две табуретки, один стол. Есть еще саке, да у него не хватает ножки...

Вскоре байтиракцы обнаружили в нем неоценимые достоинства пастуха. У него не было привычки ходить по деревне и, подобно другим пастухам, будить спозаранку молодух, которые, как известно, под утро особенно крепко спят. Нет, он шел к околице и безмятежно наигрывал там на рожке. Коровы, заслышав его зов, тотчас с мычаньем устремлялись к пастуху.

В зимнее время Шамсутдин возил почту.

А что касается сходок, то так уж повелось в Байтираке с самой революции: на все важные собрания сзывал народ только Шамсутдин. Все помнили, откуда пошел этот обычай.

Жил когда-то в Байтираке батрак Сибай. Было у него горячее сердце и железные на работу руки. А жизнь к нему все спиной поворачивалась. Всю свою молодость отдал он баям: косил, молотил, дрова возил им из лесу... Днями и ночами работал, а все из нужды не выходил. Даже жениться не смог на любимой девушке — негде было ее приютить.

Едва повеяли ветры революции, встрепенулся Сибай, будто конь, почуявший приближение весенних скачек, и вдруг исчез. Исчез и как в воду канул!

— Видно, погиб в бою, — говорили про него байтиракцы. — Хороший был джигит: мошна пуста, да душа чиста.

И вот в одну из морозных весенних ночек под яркой луной по деревенской улице проскакал всадник в шинели, с винтовкой за спиной и саблей на боку. Замер топот коня. И через мгновенье испуганный Шамсутдин стоял перед неведомым воином.

— Не дрожи, усач! — сказал всадник. — Подними голову, посмотри на мир! Перед тобой не урядник, не стражник, а сам батрак Сибай! А ну-ка, подай голос, собери народ, будем царя свергать!

Пригладил Шамсутдин усы, поднял голову и, всколыхнув звонким голосом прозрачную лунную тишь, пошел кричать:

— Гей, просыпайся, народ! Вставай! Гей, будем царя сверга-а-ать!..

В этот миг Шамсутдин впервые в жизни обнаружил в себе мощный голос. Даже испугался сначала. А там будто крылья у него выросли. Был он доселе чужаком в деревне. По улице шагал тихо, словно кошка, прижимаясь к заборам. На сходки его не звали, а если сам приходил, то дальше двери не смел ступить. У кого кони да шубы, кто считал себя опорой мира, для тех было все равно, что косяк дверной, что Шамсутдин, притулившийся к косяку.

А теперь он широко шагал по самой середине улицы и скликал народ.

Вот этого вдохновенного призыва оказалось достаточно, чтобы зажглось большое сердце человека, с колыбели знавшего только чужой порог. Его выбрали в комитет бедноты и в комитет взаимопомощи, а позже он даже помогал кулаков громить.

Все это прошло и былью поросло, но остался такой обычай — на сход созывал деревню именно Шамсутдин.

То ли напоминал его клич о буйном ветре революции, то ли будил в памяти образ батрака Сибая, но зов Шамсутдина неизменно волновал и трогал жителей Байтирака.

Говорят, хромой много ходит, слепой много видит. Веселый Шамсутдин, хоть и припадал на одну ногу, частенько забирался в самые глухие переулочки, в обитель вдовью, поближе к безмужним женам. Тут у Шамсутдина озорно загорались глаза, подергивались брови и даже короткая нога начинала ступать как-то по-особому, с приплясом. А частушки тогда так и сыпались с языка:

Гей, идет молодец! Ему улица тесна, Ему буря не страшна, Не боится он невзгод, Небылицы он несет. Кто такой да кто идет? Шамсутдин-усач идет! На красавца в щелочки Любуются девушки. Каждая красавица Хочет мне понравиться. Без ума вы все теперь. Что ж глядеть? Откройте дверь! Одна щечка — яблочко, И другая — яблочко. Мотыльком бы мне вспорхнуть На девическую грудь...