Чужаки

– Вы совершенно правы,- сказала Тамара.- Но теперь поздно об, этом думать. Нужно что-то предпринимать. Мы с Глебом посоветовались и решили везти Жеку в Москву.

– Да,- согласился Федор Христофорович.- Поедем в Москву. Мне, признаться, тоже...

– Тут есть одна загвоздка,- поспешила вставить Тамара.- Дело в том... Даже и не знаю, как сказать, чтобы вас не обидеть... Вам, видимо, пока не стоит ехать. Вы поневоле будете напоминать ему о том инциденте... Надо бы повременить. Время, как говорится, лучший лекарь. Поживите пока здесь, на природе, в свое удовольствие, отдохните от нас. Грибы, должно быть, уже пошли. Этот ваш Пиккус, верно, места знает. Он очень порядочный человек. А мы, как только мальчик оправится от своей хандры, привезем его к вам погостить на выходные или на праздники.

– На праздники?
– переспросил Федор Христофорович растерянно. Он никак не мог сообразить, о каких праздниках идет речь.- Хорошо... Если вы считаете нужным... И Глеб тоже так думает?

– Да,- сказала Тамара и энергично кивнула головой, чтобы уж никаких сомнений не оставалось.- У нас еще одна к вам просьба. Мальчик болен, ему бы пожить хоть недолго в хороших условиях... У нас, сами знаете, одна комната на всех...

– Конечно,- засуетился Федор Христофорович, как будто был в чем-то виноват перед Тамарой.- Ребенку нужны условия...

Он достал из заднего кармана брюк ключ на засаленной тесемочке и протянул невестке.

– А от почтового ящика у соседа. Я соседу отдал. Пусть Глеб возьмет, он знает,- старик старался не смотреть ей в глаза. Губы у него подрагивали, а кисти рук сжимались и разжимались сами собой, словно он долго писал, и теперь разминал пальцы.

На следующий день Тамара, Глеб и Жека уехали.

Перед самым отъездом Глеб положил руку отцу на плечо и сказал тихо, чтобы только он мог слышать:

– Ты, бать, тут не больно надрывайся, береги себя. Если надоест тебе дачное житье, не насилуй себя, дай телеграмму и жди. Я приеду за тобой, как только ее получу.

– Не беспокойся, не пропаду,- сказал Федор Христофорович нарочито бодро и подмигнул сыну, как тогда, когда они, собираясь на рыбалку, прихватывали с собой шахматы.- Я же деревенский, хотя и разнежился в городе.

Молодые уехали, и в доме Федора Христофоровича воцарилась густая, почти осязаемая тишина, которую, казалось, даже не нарушали звуки, доносившиеся извне: петушиные крики, мычание прогоняемых улицей коров, стрекотание одинокого мотоцикла.

И в доме напротив было тихо, но по-другому. Это было молчание настороженного капкана. Стоит такой капкан в самом проходе и всем мешает, но никто его не убирает, потому что всяк думает, будто это он поставил капкан, а не на него. И все это тянется до тех пор, пока кто-нибудь не зазевается.

Первым, как полагается, попался тот, кто меньше всего этого ожидал, то есть Генка.

Он после объяснения со Светланой окончательно потерял интерес к внутренним чупровским делам. Но прежде чем жениться, нужно было, по крайней мере, поставить в известность мать и брата. Генка долго ломал голову над тем, как это лучше сделать, и в конце концов обратился за помощью к своей невесте. Светка страсть как не хотела являться перед будущей родней в качестве претендентки на роль снохи, но она понимала, что в одиночку Генка может наломать дров, и решилась все-таки идти к Чупровым вместе с ним.

И вот однажды вечером, дело было под выходной, Генка, предварительно хватив для храбрости стакан водки, взял невесту под руку и повел ее, завитую и разодетую в кримплены, через все село в свой дом. И это уже само по себе стало событием, потому что теперь уже ни у кого не оставалось сомнений в том, что они не просто парень и девушка, и даже не парень с девушкой, а именно жених и невеста. Так они топорщились. Ни дать ни взять - два накрахмаленных воротничка.

У Чупровых все оказались на месте, кроме Васятки, который в последнее время все больше отсиживался в сарае, где у него был наблюдательный пункт для слежки за домом Варваричевых.

Степанида чистила картошку, примостившись на чурбаке возле плиты. Николай сидел за столом, по своему обыкновению в носках, и ковырял отверткой в будильнике, а Клавдия что-то шила. И все молчали. Теперь в этом доме часто молчали.

Генка подтолкнул легонько Светку вперед и сказал:

– А я вам гостью привел...

Сказал он это весело, вернее, хотел, чтобы получилось весело, а вышло просто громко. Так, что Николай даже выронил отвертку от неожиданности.

Некоторое время все глядели на Светку, как на лампочку, которую никто не включал, а она сама вдруг вспыхнула, но мало-помалу лица становились осмысленными. Степанида как-то масляно заулыбалась, чересчур ласково, чтобы казаться искренней. Клавдия насторожилась, хотя и сделала вид, что ее хата с краю. А Николай застеснялся и поджал ноги под стул. Из всех троих он один, пожалуй, еще не понимал, зачем брат привел в дом секретаршу из сельсовета, хотя жених и невеста из кожи вон лезли, чтобы все видели, кем они друг другу приходятся, и только на словах робели.

– Шли мимо, дай, думаю, зайдем к нашим, поглядим, что они там поделывают,- начал Генка так, как будто он не был дома по крайней мере неделю.

– Добро пожаловать, гостюшки дорогие,- в тон ему елейным голосом отозвалась Степанида.

Она интуитивно почувствовала в Светке союзницу, хотя и не понимала еще, чем та ей может быть полезна.

– Чего ж вы как не свои,- сказал Николай.- Проходите, садитесь. Мать нам сейчас чаю соберет.

Жених и невеста присели на краешек кушетки, словно две птички на жердочку.

– Сейчас, сейчас самовар поставим... Может, сырников покушаете? засуетилась Степанида.

– Там только Васе осталось,- сказала Клавдия, напирая на "Васю".- Это я для него пекла. Он любит.

Степанида смешалась, оставила самовар, взялась за картошку и снова схватилась за самовар. Она поняла, что Клавдия задумала неладное, и теперь лихорадочно соображала, чего от нее ждать.

– Не хлопочите, маманя,- сказал Генка, уязвленный выходкой Клавдии.- Мы сейчас пойдем. Некогда нам тут...

– А позвольте поинтересоваться, какое мнение сельсовета насчет приема стеклотары? В нашем магазине взяли моду одну на одну менять, а их, вон, цельный чулан,- Николай попробовал исправить положение галантным разговором.

– Сельсовет думает - пить меньше надо,- оборвала его гостья, и всем стало ясно, что ей палец в рот не клади.

– Ты, Николаша, странно рассуждаешь,- сказала Степанида, многозначительно взглянув на Клавдию.- Делать больше нечего в сельсовете, как только о пустых бутылках думать. Это у нас в голове банки да тряпки, наволочки да телевизоры, а образованные люди выполняют постановления, про которые в газетах пишут.

– А вы читали в "Труде"... Или в "Гудке"... Не помню уж,- подхватил Николай.- Там пишут, что один мужик, то есть старик, купил лотерейные билеты. Ему их дали на сдачу. Дали, и ладно. Он записал себе номера, сунул билеты в карман и забыл. А потом умер. Старуха его похоронила, стала разбирать его документы и нашла в них бумажку с номерами билетов. Дай, думает, проверю на всякий пожарный. Ну, проверила, а там крупный выигрыш автомобиль "Нива". Она туда-сюда - билетов нигде нет. Потом припомнила, что старик держал билеты в кармане выходного костюма, в котором его похоронили. Она в милицию. Так, мол, и так - раскопайте. Там посовещались, взяли, как положено, понятых и раскопали. А в гробу-то и нет никого...