Цунами

— Come in, — сказал ей Рад, делая приглашающий жест рукой. — Входи.

Она ступила в комнату и толкнула дверь за спиной. Дверь плавно поплыла к косяку, достигла его и мягко сошлась с ним, завершив свое движение бархатно-металлическим взлаем собачки. Лана, все с тем же выражением кротости на лице, окинула комнату быстрым взглядом, прошла к креслу, плеснув по Раду просторным подолом блузки, и опустилась на сиденье, переплетя тесно сжатые ноги у щиколоток и поставив на колени свою небольшую, сплетенную из толстой крученой нити белую сумочку. Не знать, кто она и зачем здесь, можно было бы предположить, в гости к нему среди ночи пожаловала если не воплощенная невинность, то уж никак не служительница порока.

А сам Рад обнаружил, что не знает, как ему вести себя дальше. Теперь, когда были в комнате, у него возникло ощущение, что с женщиной, которую покупаешь, все должно быть совсем по-другому, чем с той, что ложится с тобой по своей охоте. У него это было впервые — женщина за деньги. До этого он был, как Тони. Конечно, женщины брали у него деньги, вымогали их, случалось, что крали, но так — договорившись о таксе — он прежде не ложился в постель ни с одной. Рад почувствовал даже что-то вроде внутреннего озноба — словно ему предстоял акт инициации.

— Хочешь душ? — осенило его спасительным вопросом. Желание немедленного соития, владевшее им с такой силой в лифте, сменилось желанием оттянуть этот неизбежный миг. Отодвинуть его. Словно бы то действительно был акт инициации, и он страшился его.

Лана в ответ на вопрос Рада недоуменно повела головой. «Что за нужда?» — почти наверняка означало это ее движение.

— Прими душ, — сказал Рад.

Он повелел — и она послушно поднялась с кресла и направилась в ванную комнату. Свою вязаную белую сумку на длинных ручках она взяла с собой.

Пока она шумела водой в ванной, он тупо сидел на ее месте в кресле. Теперь это место воспринималось им как ее. Кондиционер со стены напротив неутомимо веял струей прохладного воздуха, регулятор температуры стоял в крайнем положении на «холод», и атмосфера в комнате была уже вполне пригодна для обитания.

Лана появилась из ванной комнаты без одежды, которую несла на руке, повязанная на бедрах полотенцем, На лице у нее была улыбка удовлетворения от хорошо сделанной работы. Она положила одежду с сумкой на стул и двинулась в Раду в кресле.

— Enjoy! — Наслаждайся! — воркующе проговорила она, подходя к Раду, наклоняясь над ним и по очереди проводя грудями ему по лицу.

Грудь у нее была довольно скромных размеров, но красивой округлой формы — истинно два холма, — тугая, крепкая, с большими, ослепительно стоящими коричневыми сосками.

Рад было поймал мазнувший его по лицу сосок губами, но тут же выпустил его. Он уперся руками в подлокотники, стал подниматься, и Лана вынуждена была распрямиться и отступить от кресла.

— Я сейчас тоже душ, — проглотив глагол, сказал он.

В ванной было парно и душно. Мыло лежало на краю ванны, покрытое седой шапкой не успевшей осесть пены. Лана помылась на совесть.

Рад поколебался мгновение — не снять ли одежду в комнате — и решил раздеваться прямо здесь. Ему не хотелось оставлять лежавшие в брючных карманах документы и кошелек без присмотра. Лана, кстати, сообразил он, тоже заходила в ванную с сумкой. Что там у нее, интересно? Не драгоценности же.

Он простоял под душем минут двадцать. Хотя, чтобы освежиться, было достаточно и двух минут. Он стоял под горячими секущими струями в надежде вымыть ими озноб, чувствовал, что обливается потом, как в парилке, голова протрезвела, все вокруг, перестав плыть, стало резко, а озноб никак из него не вымывался.

Вытершись, перед тем, как выйти из ванной, Рад неожиданно для себя самого оделся. Как будто собирался заниматься с ожидающей его в комнате женщиной чем-то вроде высшей математики. Одевшись, он протер запотевшее зеркало влажным полотенцем и, глядя на свое мутное отражение, причесался. И в таком виде — одетый, застегнутый, причесанный, — открыв дверь ванной, выступил в комнату.

Он выступил в комнату, предвкушая отраду прохлады, но в комнате снова была духовка — как полчаса назад, когда вошли в нее. Покрывало с кровати было снято, Лана, укрывшись простыней, лежала в постели, чернея разбросанными по подушке волосами. На столике в изголовье огненно краснела длинная плоская коробочка, которой у него там не лежало, — наверно, презервативы.

— О-дия-я?! — увидев его, издала изумленный возглас Лана, что явно относилось к его одежде.

Рад, не отвечая ей, посмотрел на регулятор кондиционера. Кондиционер был выключен. Не переведен на другой режим, а выключен вообще.

— Why?! — изумился теперь он. — Почему?! Лана, проследившая за взглядом Рада, поняла его.

— Too cold — Слишком холодно. — Улыбка на лице у нее была винящаяся, но уверенная. Она не сомневалась в своем праве выключить кондиционер. Она не была рабой Рада, она была нанятым работником, разве что продавала не руки. — My throat. — Мое горло, — высвободив из-под простыни руку, показала она на шею. — Too deIicate. — Слишком слабое.

— О-дия-я! — в подражание ей воскликнул Рад, полагая, что это тайское слово означает почти наверняка удивление.

— Why? — Почему? — вопросила теперь, в свою очередь, она.

«Потому что это душегубка, а не комната», — стояло ответом в Раде, но он не произнес вслух ни слова.

Слабое горло! Ему вспомнилось, как она сидела в «тук-туке», обхватив шею ладонью. Бояться простуды в такую жару… Что, если слабое горло было всего лишь следствием?

Рад молча глядел на проститутку в своей постели и думал, как сказать ей, чтобы она поднималась, одевалась и уматывалась. Он понял истинную причину того озноба, что овладел им, когда они вошли в комнату. Это был не страх инициации. Страх инициации входил в него только составной частью. Что презервативы, приготовленные на столике. Плата за ублаготворенное вожделение могла оказаться несоизмерима с обговоренными тысячью батами.

Так и не сообразив, как сказать ей, что она свободна, он отступил от кровати и включил кондиционер. После чего у него получилось произнести:

— If you are cold, you can get up. — Если тебе холодно, давай поднимайся.

— What?! — вскричала она, сбрасывая с себя простыню и вскакивая. — Что?!

Она, как и следовало ожидать, лежала в постели без клочка одежды, и в глаза Раду ярко ударил черный огонь волос на лобке, подбритых так, что получилась стрела, указывающая острием в междуножье.

— What? — снова вопросила она. — Why?!

В голосе ее был гнев. Она была оскорблена. Куда делась вся ее покорная готовность служить и ублажать, что сквозила в каждом ее движении и интонациях голоса. Это была фурия, ведьма. Взбесившаяся змея, обнажившая ядовитые зубы.

Рад смешался. У него не было опыта общения с женшинами этой профессии. Ему следовало просто достать кошелек и, ни слова не говоря, дать ей деньги, а он вместо того, стараясь не глядеть на пронзенный черной стрелой лобок, проговорил — словно вступил в перепалку: