Цвингер
Шрифт:
— А я говорю, что ничего не стоит. Вернее сказать, не валяется. У тебя бедлам, характерный для холостяков. Странно, что ты это за один вечер устроил. Так бурно чемодан укладывал? Я заходила вроде к тебе позавчера, и было, кажется, прилично, а теперь такое…
— Где ты нашла бедлам, в субботу работала Доминга, навела марафет, я не трогал.
— А, ну если это у тебя называется не трогать…
Ну ж ведь язва, и какого ей рожна, чистота и гладь в квартире. Прямо в угоду Ульриху: «Когда порядок, никто не угадает, что в этом пространстве происходило. Порядок — защита прайвеси». По Викиной квартире, когда он уезжал, как раз и невозможно было ровно ни о чем догадаться. И даже записочки и чеки, которые с холодильника ветром сдуло, и те Люба с полу подобрала.
— Ну а баульчик черный под зеркалом стоит?
— Никакого не вижу баульчика.
— Как это может быть. Я его оставил под зеркалом, когда тебе таблетку брал. И компьютер точно был на столе. Люба его еще на середину подвинула.
— Люба?
— Люба, Люба. Я ее в Мальпенсу отвозил. По ее просьбе. Она тебе ничего не сказала?
— Нет, не сказала. Да
— Ты бы все же приехала, Наталия.
И звучат нежные, сильные, страстные слова. Виктор даже о Лере, как он думал только что о Лере перед разговором, о Лере на фронте ей рассказывает. Душу буквально льет в трубку. И ему помогает уговаривать Наталию сама Лерочка, изящная, в туфельке с перепонкой и каблучком, в креп-жоржетовом не надеванном за войну, но и не проданном за хлеб платье, — парадная носильная вещь, которая в папиросной бумаге ждала в чемодане именно этой поездки, именно встречи с Симой.
…освободил койку, и мы с мужем остались вдвоем… После двухсполовинойлетней разлуки, неведения, страданий, голода…
Красноречие Вики. Водопады деталей. Нежность. Впечатлившись чем-то из всего этого, Наталия обещает:
— Попробую.
Что значит «попробую»? Виктор представляет себе, как Нати пробует. Кряхтит, негодует, тужится, закусывает губу, отдувает прядку ото лба — преодолевает мешающие обстоятельства.
— Если только не заболеет Марко. Хотя температура у него сейчас нормальная.
— Ты не везешь его к Джанни в Брюссель?
— Нет, это отпало. Джанни сам летит сюда.
— Вот, он приедет и останется с мальчиком, а ты прилетишь? Хотя бы на один день. Я тут читаю поразительные свидетельства. Я думаю поразительные мысли. Хочу поделиться, показать тебе.
— Хорошо, созвонимся попозже. Сейчас три, в полпятого я еду в Турин с ночевкой. Попробую договориться с Джанни, и тогда насчет вторника решим.
Что там о беспорядке она толкует все-таки, Наталия? Компьютер должен был стоять на столе в большой комнате… Мирей, что ли, переставила? И в доме насорила?
Меняет дело! Идея! Мирей, чтобы сделать мне сюрприз, упаковала и с собой унесла компьютер. Не знала, во что замотать его. Искала тару и какими-нибудь пакетами или обертками захламила дом. Так можно объяснить и исчезновение черного баульчика. Мирей знает, что черненький всегда ездит со мной. Когда я в Париж приезжал, я его у нее на полку в ванной примащивал.
Да, Мирей, безусловно, летит и везет сюда ко мне мое добро.
Она так давно о Франкфурте мечтала.
Вот номер будет, если я Наталию уломаю. Наталия приедет, рыжая кошка стремительно из шкафа выпрыгнет…
Ну и коллизия.
Вика в полуобмороке нашарил отбой телефона, ткнул, выключил, включил. Что собирался? А, отправить эсэмэс Мирей с требованием СРОЧНО дать о себе знать.
Послал, и практически в ту же минуту — о чудо! — от Мирей пришел ответ: «ОК». Без единого слова дополнительного.
Вика бросился звонить коварной дразнильщице. Напоролся на answering machine. Вне себя, Виктор наорал на автоответчик со смешанной интонацией — счастье, подъем, раздражение, ирония:
— О, Мирей, что все это значит? Я с ума схожу. Ты в порядке? Жду от тебя ростера. Куда подевалась? И зачем ты забрала мой компьютер? Сама приехать хочешь? Ну, буду рад! Только сделай все-таки любезность, предупреди. Я ведь должен знать. Почему не выходишь на связь? Я беспокоюсь. Я звоню и в Париж, и на сотовый. Ты что, злишься, Мирей? Перезвони! Я буду ждать, перезвони, слышишь, Мирей! И прекрати хулиганить, пока все это не дошло до сведения Бэра!
Не думала пропадать! Жеманничает назло Виктору! Поговорю-ка с ней, скажу: эти штучки всему нашему «Омнибусу» выйдут боком. Хочет, чтобы ее капризы дошли до Бэра? Она нужна, Мирей, в рабочем состоянии! Пусть срочно пишет контракт с болгарами. Пусть привлекает адвоката. Время не ждет. Пусть ищет нашего собственного адвоката. Почему я должен связываться с какой-то незнакомой знакомой Ульриха? Мне нужен контракт, пока эти дикие люди не исчезли с архивом! Орудие воздействия у болгар, тетради у болгар. Аванс придется платить. Хотелось бы понять, на сколько они согласятся?..
Усердно о деле думает. А через мысли лезет то самое. То, заветное. О чем в телефонном разговоре болтнул и Ульрих. Несносное, маниакальное любопытство к недочитанному. Вот начато в тетради у деда про ополченцев. Судьбу которых он только чудом не разделил… Так что там мог бы дед… в своей такой недоступной, такой желанной, отобранной у Вики тетради… в волшебной ступе толочь? Какое зелье в чудотворном котле варил?
Что, если всей возможной силой в дедову персону вмечтаться? Самостоятельно тот рассказ подвинуть с места и вперед потянуть?
…Уход на фронт — все просто: надень чего похуже и сядь в машину. Там дадут форму, а гражданскую одежу выбросят.
Ополченцы и вышли в направлении сборпункта днем. В разных костюмах, в разноцветных рубахах. Объединяли народ лишь под гребенку стриженные головы.
Ни одного обученного не было. Топали как могли. Норовили если не печатать, то хотя бы отбивать шаг левой ногой. Сбивались с ритма, и где-то слышалось обидненькое «сено-солома» и подхихикивание.
Удивительно, думал (в параллельной своей судьбе) Сима. В первый день был сплошной энтузиазм, а уже на второй день с вершины героизма человек попадает в мир практических неудобств и даже обид на идущих рядом товарищей. Даже, может быть, кажется, что самое главное — это не выглядеть таким необстрелянным, неготовым,
ни в коем случае не сбиваться с ноги.Доходят по городу, приобретающему на глазах военное лицо — мешки с песком у витрин, — до сборного пункта. В помещении бывшего перворазрядного ресторана «Ривьера», высоко над рекой, где еще накануне играла музыка и кружились пары, посредине выставлен длинный стол, как на свадьбу. По двум сторонам стола рассаживают рядками стриженых и разливают их первый на войне перловый суп по алюминиевым мискам. Стриженые явно согласны для победы давиться «шрапнелью». Бодро скребут, алюминиевые ложки стучат.
После обеда к сборному пункту подтягиваются, выкрикивая имена через проволочную изгородь, их жены. Многие жены приводят детей. И вдруг каждый ополченец делается снова — не военный. Он снова в мире семьи. Хватает руками руки, тянется к ребенку, стараясь приподнять его через ограду и почувствовать его живой вес.
Видимо, каждому примерещивается, будто все понарошку. Скажут сейчас: все отменено. Возвращайтесь по домам. Не произойдет ничего неприятного. Каждый ополченец заверяет жену, что через несколько недель он вернется с победой, и советует: «Не бери, если будешь уезжать, ничего зимнего, это кончится до осени».
Все в Советском Союзе в эти дни верят, будто существует «секрет победы» и что если в первые дни отступление, это просто стратегический ход. Все уверены: будет как в предвоенных фильмах. Поднимутся в воздух самолеты, накатит на быстроходных гусеницах самоходная техника, и от наглого врага, посмевшего ступить ногой на неприкосновенную землю, не останется и клочка. Ну, а несколько недель можно и помаяться в разлуке и перетерпеть перловую кашу и идиотскую маршировку.
«По долинам и по взгорьям», «Конница Буденного», «Щорс идет под знаменем». А куда, собственно, все идут? Зачем идут и все поют? Ужасно хочется спать.
Ополченцы шли по красивому розовому лесу. Они попали под обстрел в тот же день, еще не получив оружия.
Оружие и обмундирование роздали той половине их, которая осталась в живых. Замерла наконец марширующая толпа. Предстояло рыть. Окопы, противотанковые рвы и могилы для товарищей.
Наконец поступил первый боевой приказ. Роту перестроили в порядок и объяснили задачу: пробежать поле и закрепиться возле ольховых зарослей. Это исходный рубеж для атаки. На холме, в деревне, находился противник.
Рота была голодной. Побежали, поправляя обмотки. Эти обмотки никому не давали спокойно жить и разматывались в самые критические моменты. Пробегая по грядке с капустой, Семен (в непрожитой судьбе) выхватил лопатку и срубил кочан, разрубил и на ходу бросил куски товарищам. Теперь все бежали, хрумкая листьями.
Вдруг увидели — боец несет две буханки хлеба. Он сказал, что на опушке леса разбита во время бомбежки машина с хлебом. Быстро двинули туда, набрали полные санитарные носилки буханок, побежали вместе с ними, на ходу передавая направо и налево. Забрасывали и в отдаленные приямки, где кто-то успел окопаться. Вот уже все отделение жевало хлеб, не выпуская винтовок. А довольно скоро налетели несколько «юнкерсов» со своими непременными спутниками, «мессершмиттами» прикрытия, и положили прямым бомбометанием всех ополченцев до единого, и наевшихся, и не успевших перекусить.
Угадал ли, воссоздавая Симину повесть о неслучившемся? Вика не знает. Пробовал записать, зафиксировать, спасти на бумаге чье-то былое бытье. И еще попробует: «Как меня взяли», рассказ красноармейца-художника.
Полшестого. Эх. Дам себе, раз уж так пошло, разрешение до семи — полвосьмого в номере побыть.
…Стояли перед избой, куда вводили по три-четыре человека. В избе обыскивали и смотрели, какие документы у кого. У нас не было документов, но мы знали, что «документы» у нас на лице. Переводчик уже сказал нам, что мы командиры, поскольку у нас усы и длинные волосы.
Я решил, буду твердить, что я художник, кунстмалер. И вот дошла до меня очередь. Все это происходило в большой избе, где окно было завешено одеялом. Приказали положить вещмешки на стол, снять противогазы, стали все потрошить. Из санитарной сумки отбирать ничего не стали. Оставили в ней даже банку с медом с наклейкой от лекарства. Видимо, решили, что это лекарство. Зато отобрали кусок сахару, кусок сала, поясок и сложенный в четыре раза чистый носовой платок. Поразила мелочность. Как солдат может отбирать такие незначительные вещи у бывшего противника.
— Их кунстмалер! — прокричал я заготовленные слова.
Копавшийся в моих вещах парень поднял голову и уставился на меня. Перевел глаза на лейтенанта.
— Цайхнен портрет!
Ну, я вынул карандаш и с усилием набросал его портрет на какой-то бумажонке. Через пять минут портрет вышел и был похож. Обступившие солдаты загалдели и затопотали: «Гут, прима!» Стали подходить новые, они требовали, протягивали фото своих женщин — «фрау, цайхнен». Лейтенант вытянул из нагрудного кармана тоже фото, не то девушки, не то актрисы. У многих, я думаю, были фото популярных актрис. Слишком уж все там они были с уложенными волосами, в локонах.
Вроде бы даже, можно сказать, установился контакт. Но тут немцы решили у всех документы проконтролировать. А у меня имелась в нагрудном кармане фотография жены, где она стоит обнаженная на берегу, в капельках воды, и ветер гнет камыши над рекой.
Отбил руку немца — не сметь касаться. И вот они уже изменили тон. Загалдели: «коммунист, коммунист», решили, вероятно, что там у меня партбилет. Два немца схватили за руки, а третий вытащил парабеллум и собирался ткнуть. Вдруг лейтенантик, переводчик, с истрепанным разговорником, сунул мне под нос страницу, где было написано: «Что это такое?»
— Фрау, фрау, — только и мог выговорить.
Допрашивающий заржал и вытащил свои снимки и, перевернув их тыльной стороной вверх, пропустил через пальцы, как карточную колоду. Знаками показал сделать то же. Я повторил его движение. Меня развернули к двери и пинком сапога в зад выкинули на двор.