Цвингер

И Жалусский дождался. Главный спектакль был разыгран в импровизированной декорации, на фоне задников, повторявших офорты Калло «Ужасы войны» и «Избиение невинных». Невинные дома, картины, статуи — все смешалось в сорок пятом. Но мир погиб не весь. Вместившие душу мира лучшие части его, статуи и картины, уцелели. Не рухнули трупами на просцениум и в кулисы. Не сгорели, не рассыпались в порошок. Они, упасясь из истязуемого Цвингера, запрятались, притихли и где-то плакали в темноте и холоде, как дети.

Вот то, чего ты ждал всю жизнь. К чему война, бившая то с недолетом, то с перелетом, тебя подводила. Ты жив, картины живы — теперь сходитесь. И выдай, на что ты способен. Соображать, находить, охранять, собирать, систематизировать, разминировать!

Цвингер — миф, Цвингер — колдовское слово. В нем заклятие, алхимия, тайносовершительные ритуалы. Ираида сумела передать ему романтический восторг перед Дрезденом. Рассказала про «Золотой дом» Августа Саксонского и про фазаний рай курфюрстины Анны. И о приключениях алхимиков, как они делали золото, а случайно выделали нечто более удивительное: саксонский фарфор.

Для всех художественно мыслящих русских, говорила Ираида, Цвингер — первый этап, инициация, двери Европы. Путь и в Вену и в Италию шел через Дрезден. Искусство Европы предварялось «Галереей старых мастеров». Какой восторг охватил Брюллова перед головой Христа в терновом венце Гвидо Рени! Как проняло Жуковского, да и Белинского как тряхнуло перед «Сикстинской мадонной»! Что было с Суриковым перед «Пиром в Кане Галилейской» и «Поклонением волхвов» Веронезе…

Мы видим Дрезден и глазами Достоевского, у него Сикстина висела над постелью в схимнической спальне. Кстати, и взором Толстого, просто карикатурного в воспоминаниях его секретаря Валентина Федоровича Булгакова, уж его-то до чего проняло, до неприличия… «Глаза его загорелись недобрым огнем, — вспоминал Булгаков, — и он начал, задыхаясь, богохульствовать. „Да привели меня туда [в Дрезденскую галерею], посадили на Folterbank [пыточную скамью] я тер ее, тер ж…, ничего не высидел. Ну что же: девка родила малого, девка родила малого только всего, что же особенного?“ И он искал все новых кощунственных слов, — тяжело было присутствовать при этих судорогах духа».

Вот наконец и ты там, на границе. Но граница расколочена в щепу. Обиходить, поддержать хрупкий мир и пыль обдуть. Действуй и не страшись. Кто наитствуется господом, тому не страшно, Семочка… Это Ираида бы сказала. На авось казак на коня садится, на авось и конь казака лягает!

Четырехлетнее хождение по мукам довершило тебя как личность. Жизнь твоя будет оправдана этими семью днями. Ты готов, Дрезден — щебень и бетонный бой, торчат каменные пальцы, хвосты русалок, локоны, вот он — Родос, здесь прыгай.

И, пробранный торжественностью момента, с комом в горле, неподготовленный, огорошенный, во главе кучечки бойцов Сима выступает с дрезденской Бойни номер пять разведзаданием на разбомбленный дворец.

Задумался, заработался, ушел далеко — вдруг подскочил от беспардонного звона.

— Я тебя разбудил? Думал, девять, ты в рабочем ритме? Что у тебя хриплый голос?

— А, Ульрих. Хриплый, потому что больно в горле и заложен нос.

— Это от франкфуртской погоды?

— Ну, не знаю. Нет, болело уже в Милане. Погоди, как — девять? То есть я тут уже два часа? Хорошо, ты позвонил. Я же на завтрак опаздываю.

— Хочешь результаты экспертизы?

— Ты успел за ночь?

— Нечего было успевать. Тебе срочно. Жильбер завернул ко мне с утренней пробежки. Сличил почерки и заключение дал. Там специфично «П» заглавное, мы взяли у тебя из стола его адресную книжку, и там, к примеру, на слове «Пифагор» все доказуемо, поскольку то же самое слово присутствует в записке.

— В адресной книжке у Плетнёва Пифагор? Это такие у него знакомые? А Архимед?

— Дай посмотрю. Архимеда в книжке нет. Но хорошо, что есть Пифагор, потому что то же имя присутствует в записке.

— Разве присутствует? Не помню…

— Пифагоровы штаны. Та же рука. Его почерк.

— То есть ты сейчас с Жильбером звонишь сказать, что Плетнёв написал ко мне письмо? А как быть, что я сам видел Лёдика мертвым на полу?

— Виктор, прекрати психовать, время зря переводить. Расскажи, пожалуйста, обстоятельства, при которых к тебе попал документ.

Виктор рассказал о звонке болгар и о распечатке ГБ, полученной от неведомого оборванца.

Ульрих подумал, посопел и сказал:

— Ну, болгарский след — это да. Знаем, откуда у них бумаги.

— Как это — знаем?

— Твоя мама их ждала и не дождалась перед смертью в Париже.

— Так ты знал? И мне не говорил?

— А зачем. Болтать зачем. Твой дед ехал сначала в Болгарию, потом в Париж с театром… Исхитриться и перевезти архив. В Союзе не оставалось, кому бы документы оставить. Люка эмигрировала, тебя увезла. Сима же знал, что они с Лерой не вечны. И нам Сервиль передал на словах, чтобы мы дожидались театра в Париж.

— Да, помню, психовали, театр не приехал.

— Театр не приехал. И увы, дед тоже. Психовали. А потом Лючия погибла. Умер и твой дед. У бабули Леры в Киеве бумаг не оказалось. Я так и подумал, что Жалусский что-то в Болгарию завез и что по неувязке документы осели в Болгарии…

— И не пробовал искать?

— Сразу после смерти мамы — нет. Я ничего тогда не пробовал. Ну а позже стал пытаться. Разузнавал через наших, с кем там твой дедушка из местных близок был. Он в Варне с пловдивскими художниками работал, с Димитром Каровым и Христо Стефановым. Я вышел с ними на связь тогда… Они просто с облака свалились — не знали абсолютно.

— А с Плетнёвым ты об этом не говорил?

— Мы вообще не разговаривали с Плетнёвым, как ты знаешь. Я злобой на него кипел. Теперь, когда думаю о нем, мне очень жалко.

— Ну, хорошо. Так все-таки откуда это плетнёвское письмо?

— Болгары, вероятно, не предполагали, как оно на тебя подействует. Лёдик, разумеется, сам его дал болгарам. Дал письмо это.

— У меня такое чувство, Ульрих, что ты сильно пьян с утра.

— Да уж потрезвее тебя, не волнуйся. Лёдик писал для болгар. Он именно хотел, чтобы письмо привезли болгары.

— Лёдик умер, Ульрих, кончай издеваться надо мной.

— Плетнёв написал его, как раз чтобы болгары… Не вот эти твои из «ЗоЛоТа»… Чтобы другие болгары привезли письмо Жалусскому. Направил Лёдик его из Парижа в конце семьдесят третьего — начале семьдесят четвертого через какого-нибудь болгарина в Киев. Сужу я прежде всего по содержанию. Уже уехал и уговаривает поспешить и Семена. С отъездом. Характерно, что на листке, рассмотри лучше листок, нет даты. Я посмотрел плетнёвские письма, которые у меня имеются. Он письма датировал одинаково. Сверху. Сверху и слева. А на этой писульке первая строка почему-то прижата к верхнему краю. Я наложил лист на А4 формат. Сверху срезана полоска в три сантиметра. Срезана неровно. Кто-то отчекрыжил обращение и дату. Или только дату. Для театрального эффекта. Они, правда, не знали, до чего этот эффект получится сильным. Эти же болгары не знают, что именно ты нашел тело Плетнёва. Они просто обрезали дату и оставили — подогреть тебя перед встречей во Франкфурте…