Дань кровью

Весной 1365 года умер последний царь единого Болгарского царства Александр, родной брат Елены Душановицы. По завещанию он разделил Болгарию на три части и каждую отдал в управление одному из своих сыновей. Сыновья поклялись жить и царствовать в дружбе. На похороны Александра приехала и царица Елена. Вернувшись домой в Серры, она почувствовала усталость. Она поняла, что и ей пора уходить на покой. Призвала к себе любимца своего, великого воеводу Углешу Мрнявчевича. В последнее время откровенно разговаривать могла она только с ним.

— Вот и брат мой, любимый шурин покойного супруга моего, Стефана Душана, отправился на свидание с ним, а мою душу Бог никак не призовет к себе. Даже покровительство Калликста не помогает.

— Это говорит о том, матушка, что Господь Бог считает тебя более нужной для дел земных, — склонил голову перед ней Углеша.

— Ох, какие уж там дела, — отмахнулась царица-монахиня. — Стара я стала для них. Десять лет минуло после смерти мужа. Пора и честь знать. По мне, ряса монашеская более достойна, нежели платье царское.

Углеша начал понимать, к чему клонит Елена, но боялся услышать имя наследника, потому и пытался уговорить ее остаться. Он не чувствовал себя еще полноправным хозяином в Серрах, но Елена, словно разгадав его мысли, успокоила его.

— Я послание написала царственному сыну моему Урошу, дабы приласкал он тебя рукой своею и дабы считал он тебя отныне полным наместником своим в Серрах.

Углеша пал перед нею на колени и поцеловал полы монашеского платья царицы.

— Как возблагодарить мне тебя, матушка, за благодеяния твои?

Елена-Елизавета улыбнулась и положила маленькую ладонь свою на крупную голову Углеши.

— Господа Бога нашего благодарить надобно, не меня. А теперь иди, сын мой, оставь меня одну. Дай довершить дела земные пред тем, как удалиться в стены монастырские.

Углеша поднялся с колен, поклонился и вышел.

Урош внимательно прочитал хрисовулю матери и задумался. Что же, судьба такова! Он укрывался за спиной Вукашина, а мать его — за спиной Углеши. А идти супротив судьбы Урош не мог. В августе 1365 года Урош подписал указ о даровании Углеше, сыну Мрнявы, титула деспота. Но поскольку два родных брата не могли носить этот титул одновременно, то Вукашин должен стать… королем. Только это звание (разумеется, после императора) было выше титула деспота. Таким образом, Вукашин стал при Уроше тем, кем был сам Урош при своем отце Душане — соправителем. Но так было только на бумаге. На самом деле все обстояло иначе.

Личность царя Уроша стоит словно бы в стороне от событий, в которых он должен быть жизненно заинтересован. Его деятельность была незаметной, а после назначения соправителя роль его в жизни страны и вовсе становится неясной. Если соправители византийских императоров, басилевсы, играли все-таки побочную роль, особенно в своих вотчинах, то об Уроше и Вукашине этого сказать нельзя. Монарх, имеющий неограниченные права, Урош напоминал скорее жениха, которому против его воли нашли богатую, но старую невесту. При жизни князя Воислава неспособность Уроша как правителя не ощущалась. После же его смерти и до восшествия на королевский престол Вукашина Урош издал всего лишь один указ. После возвышения Вукашина даже имя царя постепенно исчезает из дипломатических посланий и других источников. Даже дубровчане больше к нему не обращаются, хотя и продолжают исправно выполнять свои обязательства по отношению к Сербии. Но по поводу открытия новых торговых путей в Зете они пишут письма не царю, а Вукашину и братьям Балшичам.

Значительно уменьшилась и военная сила центральной власти. У царя больше не было наемного войска. Потерял Урош и многих старых воевод, служивших еще его отцу. Рыцарь Пальман ушел в Дубровник. Деспот Оливер и кесарь Прелюб не намного пережили Душана. Великий воевода Никола Станевич слишком состарился, чтобы вести активную жизнь. Поэтому Урош, в случае надобности, пользовался услугами ратников, принадлежавших его великашам. Но именно это и являлось главной угрозой для центральной власти.

20

Бан Твртко мог быть доволен судьбой. Дела для него складывались лучше некуда. Власть его была как никогда прочной и с каждым годом все более укреплялась. Твртко удалось подавить все междоусобицы и примирить соперничавших великашей. Вот уже и король Людовик Великий почувствовал ослабление своей власти в Боснии. Решив наказать непокорного вассала, Людовик, найдя повод в различии религии и в новом усилении в Боснийской бановине богумильства, в 1363 году направил в Боснию две армии. Во главе одной из них стоял он сам. Людовик жаждал истребить в Боснии всякий дух сопротивления и всякую мысль о каком бы то ни было смелом политическом замысле. Но, вопреки ожиданиям, обе королевские армии вернулись восвояси ни с чем. Детище Твртко было уже настолько сильно, а рука самого государя настолько крепкой, что все удары армий Людовика были отражены.

Решительный и прямой, когда нужно задумать важное дело; внимательный и предусмотрительный, когда нужно было обмозговать; дальнозоркий и непоколебимый, когда нужно его совершить, — таким был бан Твртко. Придя к власти очень молодым, как и его суверен и современник Людовик Великий, он сразу же, с первых своих шагов, в отличие от другого своего современника — царя Стефана Уроша, показал себя волевым и способным к власти. Таким он был в глазах своих подданных… Впрочем, не всех.

В Загорье, в замке великаша Санко, сына Милтена, державшего всю Хумскую область — от Приморья до Невесиня и Коница, собрались в первые дни февраля 1366 года кузены бана Твртко, сыновья Нинослава Дабиши — Владислав и Вук. Ждали последнего гостя — еще одного Вука, младшего брата бана. Сегодня должно было решиться то, ради чего все и начиналось: заговор созрел, нужно было лишь определить срок и окончательно уточнить план действий. Главный удар, естественно, должен быть направлен на Твртко, за этим последует расправа с его матерью, Еленой, — женщиной, зачастую правившей от имени сына всей Боснией. Этого-то не могли потерпеть ни Владислав, ни Вук Дабишин. У Санко Милтеновича же планы были куда более амбициозными — он хотел стать первым великашем бановины и еще более расширить свои владения и за счет Дубровника, и за счет Сербии. И в этом ему должен был помочь Вук Котроманич. А вот, наконец, и он сам.

— Ты заставляешь себя ждать, принц, — выразил общее недовольство Санко Милтенович. — Ты пока еще не бан.

— Мне пришлось скакать через Усору, чтобы сбить со следа Твртковых соглядатаев, — оправдывался Вук. — И, между прочим, там я не заметил, чтобы все было готово к восстанию.

Вук взглянул на кузенов, и старший, Владислав, зажмурив один глаз, хитро склонил голову:

— В этом и заключается величайшая готовность моих людей к восстанию. Если ты ничего не заметил, значит, ничего не заметят и соглядатаи Твртко.

— Но хватит ли у нас сил сокрушить Твртко? — Вук посмотрел вопросительно на Санко. — Я полагаю, ты понимаешь, высокочтимый Санко, что, в случае провала, больше всех пострадаю я.

— Наша главная сила — во внезапности нападения, — ответил Санко. — Да, у Твртко мощное войско во главе с Влатко Вуковичем; да, за ним стоят князь Павле Раденович и многая властела. Но князя сейчас нет в Боснии, он в Дубровнике, а воеводу Влатко я беру на себя. К тому же, кроме внезапности, нашей союзницей будет ночь. Сейчас самое главное — сохранить все в глубочайшей тайне. А удар наш будет силен и жесток.

— Вы убьете брата? — В голосе Вука появилась едва заметная дрожь.

— Все будет зависеть от самого Твртко, — решительно ответил Санко. — А теперь позвольте мне ознакомить вас с моим планом.

Санко на секунду задумался, затем подошел к тяжелому дубовому столу, взял рулон пергамента, лежавший на нем, развернул его и подозвал остальных. Заговорщики склонились над столом, внимательно слушая уверенную речь великаша.

Логофет Владое ворвался в опочивальню бана, словно ураган, сметающий все на своем пути.