Дань кровью

— Однако какое это имеет отношение к нашему делу? — опомнился император.

— Непосредственное, державнейший и святой мой самодержец. На днях я получил от сего деспота предлиннейшее послание, которое я, дабы не утомить тебя, мой самодержец, и всех здесь присутствующих, позволю себе пересказать своими словами. Однако, по твоему желанию, мой государь, я оглашу послание с пергамента.

— Не надо с пергамента. Говори своими словами, блаженнейший Филофей.

Император еще не знал, как относиться к известию патриарха, и поэтому, чтобы поскорее перейти к сути дела, он согласился на более короткий вариант. Филофей все же, не надеясь на свою стареющую память, постоянно держал перед глазами скатанный в рулон пергамент с покаянным письмом Углеши.

— В послании говорится, как Стефан Душан сам себя без Божьего благословения назвал императором Сербии и Румынии, воспарив тем самым в своих мыслях и в своем величии власти столь высоко, что не только смотрел алчущими глазами на чужие города, которые ему не принадлежали, что не только неправедным мечом грабил тех, кто ему не сделал ничего плохого, не только таким образом лишал греческих свобод и управления людей, воспитанных и выросших в этих городах, но и неправду свою распространил в область божественную, когда отверг старые церковные уставы и вероломно нарушил установленные отцами границы и начал их перекраивать по своему усмотрению, поступая как некий небесный судия и вершитель, который устанавливает свои законы не только в земных, но и в божественных пределах, верша в них свою власть и волю. Так он, презрев все святые каноны, поставил патриарха, а тот, также пойдя по пути презрения всех канонов, сам себя и рукоположил, отторгнув дерзостно при этом и немалое число митрополий вселенской Христовой церкви, отдав их этому новоявленному патриарху, тем самым оторвав их от животворной главы церковной и бросив их в пустошь.

Филофей на секунду замолчал, переводя дух и взглянув на императора. По лицу Иоанна было видно, что он ждет продолжения. Филофей облизал пересохшие губы и продолжал не то читать, не то пересказывать.

«Я с самого начала, — пишет далее деспот Углеша, сын Мрнявы, — не мог переносить эту неправду и это разделение, желая все это исправить. Однако тогда это было не в моих силах. Не мог я безразлично наблюдать душевную гибель стольких людей под его рукой и властью; жизнь мне казалась безжизненной до тех пор, пока римляне не станут снова жить по римским законам. И вот ныне я, взяв в свои руки всю власть в данной мне Серрской области, вернул римлянам старые свободы, совсем освободив их от тирании Неманичей и неправды».

Димитрий Кидоний, которому надоело слушать то ли само Углешино послание, то ли дребезжащий от перенапряжения голосовых связок голос патриарха, что-то шепнул на ухо императору. Иоанн кивнул головой и выпрямился на троне, стукнув каблуками сапог по бархатной красной подушечке, лежавшей под его ногами.

— Нельзя ли покороче, блаженнейший Филофей?

Патриарх поднял на императора уставшие, слезившиеся от чтения глаза.

— Если короче, мой державнейший самодержец, то благочестивый Углеша по доброй воле, а не по принуждению возвращает вселенской церкви все отнятые храмы и митрополии и все патриаршие права, с чем он и прислал к нам никейского митрополита.

— Значит, деспот желает вновь воссоединить наши церкви?

— Да, ваше величество. И предлагает заключить союз для отражения возможных нападок османов на наши страны.

— Что ты, Кидоний, на это скажешь? — Палеолог решил сразу же взять быка за рога.

— Ваше величество, в наших с вами личных беседах я несколько раз имел такую смелость высказать вам свои замечания и советы. Могу их повторить и сейчас. Главная наша опора в нынешней тяжелой ситуации лишь в латинских странах. Они — единственные, кто может нам помочь.

— Да знаешь ли ты, сын мой, что это святотатство? — вспыхнул патриарх Филофей. — Как можешь ты, истинный христианин, советовать христианнейшему из всех правителей света искать поддержки у занесшихся раскольников? Или ты тоже, богохульник, предал святое дело Господа Бога нашего Иисуса Христа и переметнулся на сторону латинян?

— В подобном, святой отец, меня ни разу не заподозрил даже христианнейший император наш, — спокойно ответил Кидоний, снова повернувшись лицом к императору, однако понимая, что ему опять придется вступить в словесную распрю с патриархом. — Я считаю, державнейший и святой мой император, — продолжал Филофей, — что, пока не поздно, нам нужно примириться с болгарами и прислушаться к речам сербов, тем паче что деспот Сербии, господин Йован Углеша, став владетелем земель, искони принадлежавших нашим патриархам, есть человек мудрый, отличный, скромного поведения и совести, и полон страха Божьего.

— Однако ты, святой отец, забыл указать и то, что, когда славяне в чем-то нуждались, они всегда просили нашей помощи, когда же в чем-то нуждаемся мы, они, вместо помощи, втыкают нам в грудь острие копья. К тому же сейчас славяне бедны и не привыкли к дальним предприятиям, тогда как народы западных стран богаты, предприимчивы, а рыцари их пылают жаждой прославиться подвигами на чьей бы то ни было земле. Слава — вот их единственная корысть.

— Чем же можно попрекнуть болгар и сербов, людей, подобных нам, преданных Богу и имевших с нами в разные времена общие дела? — не сдавался патриарх.

— Смеху достойна помощь сербов, ненадежна — болгар, ибо они наше несчастие ставят себе в защиту от зла, которому могут подвергнуться от нас, если успеем оправиться… В них столько было к нам ненависти, что они пожелают и своего вместе лишиться, лишь бы только нашим делам вред нанести.

Все присутствовавшие на совете поняли, что этими словами Кидоний намеревался закончить свой спор с патриархом Филофеем, а потому возникший было ропот сторонников и того, и другого вскоре притих и все взоры устремились на Палеолога. Император встал, прошелся по залу, отстукивая каблуками своих сафьянных красных сапожек мелкую дробь, и остановился возле деспота Андрея, до сих пор не проронившего ни единого слова и только лишь стрелявшего из стороны в сторону своими маленькими колючими глазками.

— А ты что скажешь, деспот Андрей?

Деспот ответил не сразу, хотя ни для кого не было секретом, что он, возглавлявший группу туркофилов, давно уже утвердился в единственном своем мнении.

— Смею ли я, раб Божий и слуга твой, государь вселенной, советовать тебе?

— Коли я спрашиваю, говори!

— Я бы, будь на то моя воля, не стал осложнять отношения с османами, тем более что они нынче в силе…

— А еще деспот добавляет, когда ваше величество не может его слышать, — не выдержал Кидоний, — что рабство-де у варваров-османов имеет свою выгоду; у римлян тяжче повинности. Поэтому деспот Андрей и иже с ним желают видеть у себя всех варварам подклоненными.

Император на мгновение скривился, будто его пронзила острая зубная боль.

— Так ли это, деспот?

Андрей промолчал, лишь кротко опустил глаза. Иоанн не стал добиваться ответа, ибо это и для него не было секретом. Он медленно прошелся по залу, крепко задумавшись, затем снова сел и на минуту прикрыл глаза. Наконец едва заметно улыбнулся, пропуская улыбку в себя, пряча ее от присутствующих. Это означало, что он принял решение. Какое? Все ждали слов императора. Однако он произнес совсем не то, что все жаждали услышать.

— Я благодарю вас, мои верные подданные, за советы. Я приму их во внимание, когда буду решать вопрос о будущем нашего отечества. А теперь оставьте меня наедине с моими мыслями и хранителем тайн и печати.

Недоуменно пожимая плечами, но соблюдая ритуал и церемонию, все вышли. Остался только хранитель печати. Он один только мог сейчас услышать то, что было на некоторое время закрыто для других ушей. Уж он-то знал наверняка, что император принял решение.

Да, император принял решение. Однако оно было настолько неожиданным, что обескуражило даже привыкшего ко всему державного хранителя печати и логофета: взвесив советы всех трех партий, отчаявшийся император Иоанн V Палеолог решил, что, не предпочитая ни одного, можно воспользоваться ими всеми. Посредством духовенства он приказал скрепить союз с Сербией, точнее, с Восточной Македонией, подчинявшейся деспоту Йовану Углеше, подтвердив самостоятельность ее церкви при условии вечного мира и взаимной защиты. Посредством сторонников деспота Андрея он начал переговоры с турками о неприкосновенности остальных византийских областей. Вняв, наконец, предложениям о помощи латинян, решил сам отправиться на Запад с тем, чтобы посетить папу римского и других влиятельнейших в то время лиц в Европе.