Данэя

Ненависть и к себе. До ужаса отчетливо вспомнил, как с расчетливой жестокостью бросал в лицо Лейли слова, которыми целил в ребенка в ней; бил точно, методично, стараясь ударить еще больней. Как могла не возненавидеть его Рита — такого!

Рита и Лейли — две Гурии стоят обнявшись на сцене, и к их ногам кладут и кладут цветы. Рита! Нестерпимо хотелось видеть ее. Сегодня! Сейчас!

Он почти не помнил, как вызвал кабину, как сел в ракетоплан. Очнулся уже на ракетодроме Города Муз.

Она не ждет его. Швырнула ему его пластинку, но свою забрать забыла: он в любой момент может вызвать ее — только разговаривать она не станет. Это безнадежно!

Все равно! Он должен увидеть ее — во что бы то ни стало. Нужно дождаться, когда она будет возвращаться домой. Окликнуть, подойти. И будь, что будет!

Милан ждал много часов. Время тянулось томительно долго. Он расположился за кустами, откуда мог ее видеть, когда она появится. Сидел на земле, смотрел и думал. Обо всем. О ней. О себе. О Йорге. Эти часы помогли прояснить многое.

…Чтобы судить — надо знать. Самому. Знать достаточно глубоко — чтобы понимать, не полагаясь на готовую оценку других.

То, что они показали — правда: немало из того он имел возможность видеть сам. Неоднократно. Но — что за этим крылось, не понимал. Да: «Разве интеллект дает право на жестокость?» И то, во что превратились сами они — полноценные интеллектуалы: обесчеловечивание, страшную глубину которого они показали. Только Йорг может радоваться этому: для него идеал — человек без человеческих чувств. И он почти стал таким же сам.

А все наоборот: иные, человеческие радости, которые Йорг не признает, не помеха — необходимое дополнение к радости творчества. Жить, как Йорг, дальше — невозможно. Безрадостное существование, мертвечина — не к этому должно идти человечество. Нет: кризис не был благом!

К сожалению, он пришел к этому, уже потеряв Риту. Как все оказалось сложно: единомышленники — полные — вначале; потом она раньше его поняла то, что он считал для себя абсолютно неприемлемым — но против воли проникало и в его сознание. И он боролся: с ней, с собой, — и потерял ее.

«Я не меняю так легко свои убеждения». Потом — ее уже не было рядом, а он мысленно спорил с ней, перебирал в памяти все, что она сказала в те, самые счастливые в его жизни, ночи. Его аргументы, почему-то, все больше теряли силу; он чувствовал, что все, что прежде было несомненным, уже не воспринимает с прежней верой: явилось желание все критически проанализировать. Чтобы лучше разобраться, даже принялся за произведения Лала Старшего.

Старое сопротивлялось, не давая признать крах прежних его взглядов. И вот сегодня все окончательно рухнуло: он понял, что больше не в состоянии защищать то, против чего восстали ум и совесть Лала Старшего и Дана. Понял! Не слишком ли поздно? Как может поверить ему она после того непоправимого, что он совершил? А без нее он не может — ни жить, ни работать: он узнал это слишком скоро.

Но теперь защита старого — предательство самого себя. И об этом он должен сказать Йоргу. Страшно подумать! Сколько же друзей с презрением отвернутся от него! Что же делать?

Сказать! Иначе — будешь лгать себе и другим. Делать вид, что веришь — и знать, что ненавидишь. Будешь презирать себя сам. Хуже этого уже ничего нет.

Сказать Йоргу! Собрать все силы — и сказать! А пока не сделал это, ты не имеешь право подойти к ней. Пока не сделал!

… Ее появление застало его врасплох, хотя только этого ждал он: она появилась вдали, — медленно шла по тропинке, как делала все то время, когда они встречались здесь каждый вечер. Не изменила этой привычке: могла же доехать в кабине сразу до своего блока. Несмотря на очень поздний час.

Еле видна, но он знает, что это она. Самая прекрасная — единственная во все мире. Не верится, что это — она, наяву. Смотреть и смотреть на нее! Но — окликнуть? Нет: нельзя. Нельзя! Пока у него нет права.

Она очень медленно прошла мимо. Он следил затаив дыхание пока она не скрылась за входной дверью.

58

Дан и Марк копались в архиве Лала. Основная часть работы была уже выполнена: почти все, даже незаконченные, произведения Лала были опубликованы — переданы в Центральный архив. Но оставалось еще значительное количество фактического материала, собранного им — разбору его они посвящали немалую часть свободного времени.

— Послушай, — Дан повернулся к Марку, чтобы поделиться интересной находкой, но Марк сидел с закрытыми глазами, вцепившись руками в подлокотники кресла, — лицо его было белым как мел. — Что с тобой?

Марк только слабо застонал. Не медля, Дан уложил его и подкатил кибер-диагност, приготовленный для родов Лейли.

Сердце! Врача Дан вызывать не стал — впрыснул лекарство, дождался, когда щеки Марка начали розоветь. Тогда спросил:

— Как чувствуешь себя?

— Ничего: проходит.

— Давно это у тебя?

— Первый раз, — солгал, впервые в жизни, Марк. Но Дан не успокоился: запросил медицинские записи на него.

— Третий, а не первый! — укоризненно сказал он.

— Такой — первый. Те — были не сильными. Что ты хочешь: возраст.

— Тебе надо лечь в клинику. Сердце очень изношено.

— Подлечусь. Только не в клинике: обойдусь без нее.

— Перегружался ты сильно последнее время.

— Не больше тебя.

— Но у меня организм много моложе твоего.

— Что я могу поделать? Я же не академик. Да и был бы, так теперь не допустил бы, чтобы ради меня зарезали донора. И ты.

— Но пересадка сердца…

— Сердца донора: то же самое. Эти разговоры не для нас с тобой. — Чтобы прекратить спор, он закрыл глаза, и Дан оставил его в покое.

До родов оставалось немного, и Дан не давал ничем заниматься кроме подготовки к ним. Решительно воспротивился ее участи даже в обсуждении новой постановки, которую начал готовить Поль: «Радуги» по Ванде Василевской — ее подсказала Эя. Рита получила в ней главную роль — партизанки-матери Олены.

С Даном ничего нельзя было сделать. Эя успокаивала ее обычным «Он и со мной был таким», но подобная, незагруженная, жизнь тяготила Лейли. И она нашла выход — да так, что Дан не мог возражать. Сочетала приятное с полезным: регулярно встречалась со знакомыми, приглашая их навестить ее дома.

Дана удивило, что все они являлись парами: мужчина и женщина.

— Это те, кто живет вместе, — объяснила ему Лейли. — У меня много таких знакомых.

Он понял ее замысел: среди людей, которые раньше других могли стать родителями, эти пары были наиболее вероятными. И он стал помогать Лейли.