Данте

— «Даруй мне. Господи, целомудрие — только не сейчас!» — мог бы молиться и грешный Данте, как св. Августин, боясь быть услышанным слишком скоро. [247]

«Славу великих добродетелей своих омрачил он блудом», — вспомнит, лет через пять по смерти Данте, один из его благоговейных почитателей. [248]

Кроме двух жен, земной и небесной, Джеммы и Беатриче, жизнеописатели Данте насчитывают до десяти возлюбленных, а сколько еще, может быть, несосчитанных! [249]

247

Augustin. Conf. VIII, 7.

248

R. Davidsohn, p. 351 (Luxuria «quae Dantem omnium morum habitibus rutilantem adulterinis amplexibus venenavit»).

249

G. Papini. Dante Vivo (Trad, fran.), p. 173.

«С девятилетнего возраста, — вспоминает он сам, —

…я уже любил и знал,Как взнуздывает нас любовь и шпорит,И как под ней мы плачем и смеемся.Кто разумом с ней думает бороться,Иль добродетелью, подобен тем,Кто хочет грозовую тучу звономКолоколов прогнать…В борьбе с любовью, воля человекаСвободною не будет никогда;Вот почему совет в любви напрасен:Кому в бока она вонзает шпоры,Тот принужден за новым счастьем гнаться,Каким бы ни было оно презренным». [250]

250

Rime 111.

В детстве, в отрочестве и, может быть, в ранней юности, любовь его невинна; но потом, смешиваясь с «похотью», делается все более грешною, и это продолжается «почти до конца жизни», по свидетельству Боккачио. [251] — «Похотью сплошной была вся моя жизнь, libido sine ullo interstitio», — мог бы сказать великий грешник Данте, вместе с великим святым, Августином.

«Держит меня любовь, самовластная и страшная, такая лютая… что убивает во мне, или изгоняет, или связывает все, что ей противится… и господствует надо мной, лишенным всякой добродетели», — признается Данте, уже почти на пороге старости. [252] Любит, полушутя, — и это хуже всего; играет с любовью, «плачет и смеется» вместе; бежит, издыхая, как загнанный конь под страшным всадником.

251

Boccaccio. Commento (ed. Guerri) I, 74: «vicino allo stremo di sua vita».

252

Ep. IV: «Regnat itaque Amor in me, nulla refragante virtute».

О кто поверил бы, что я в таком плену? [253]

Этому, в самом деле, не поверит почти никто, и, чтобы оправдать его, люди изобретут одну из величайших глупостей, — будто бы все нечистые любви его — чистейшие «аллегории». [254]

Здесь, в блуде, небо с землей, дух с плотью уже не борются; здесь «любовь», amore, смешивается с «похотью», lussuria, и бог Любви уже «строит мосты» не между землей и небом, а между землей и адом.

253

Rime 116.

254

Bartoli, Kraus, Valli, Rossetti etc. etc…

Может быть, самое страшное не то, что Данте изменяет Беатриче с одной из многих «девчонок», — Виолеттой, Лизеттой, Фиореттой, Парголлеттой, [255] — не то, что он любит сегодня Беатриче, а завтра — «девчонку»; самое страшное, что он любит их обеих вместе; говорит Виолетте и всякой другой девчонке, в одно и то же время, почти то же и так же, как говорит Беатриче:

…прелестью твоей, нечеловеческой,ты зажгла огонь в душе моей…

255

Rime 58.

Страшная война противоречивейших мыслей и чувств, высоких святых и грешных, низких, — кончается миром, согласием, еще более страшным. Только что пел неземную любовь:

смертное может ли быть такимпрекрасным и чистым? [256]

как начинает петь совсем иную любовь к «Даме-Камню», Donna Pietra:

…О, если бы она, в кипящем масле,Вопила так из-за меня, как я —из-за нее, — я закричал бы ей:«Сейчас, сейчас иду к тебе на помощь!»…О, только б мне схватить ее за косы,Что сделались бичом моим и плетью, —Уж я бы их не выпустил из рук,От часа третьего до поздней ночи,И был бы к ней не жалостлив и нежен,А как медведь играющий, жесток!И если б до крови Любовь меня избила,Я отомстил бы ей тысячекратно;И в те глаза, чье пламя сердце мнеИспепелило, я глядел бы прямоИ жадно; мукой бы сначала — муку, —Потом любовь любовью утолил. [257]

256

V. N. XIX.

257

Rime 103.

«Данте-поэт лежал однажды с блудницей», — так начинается гнусный и кощунственный анекдот XVII века. [258] Этого не было? Может быть, и не было, но могло быть. Если и не было в действительности, а было только в нечистых желаньях и помыслах, то это, пожалуй, еще хуже.

«Это было мне так тяжело, что я не мог вынести», — вспоминает Данте о борьбе этих согласно-противоположных мыслей и чувств. Но, кажется, он ошибается: в иные минуты, часы или дни жизни, он это не только отлично выносит, но это ему и нравится: сладостно мучается сердце его неутолимой жаждой этих раздирающих его противоречий.

258

Papanti. Dante secondo la tradizione e i novellatori (1873), p. 193 («Dante, poeta, giaciuto con una meretrice…».

Пестрая, гладкая шкура Пантеры нежно лоснится под утренним солнцем, и светлые пятна чередуются с темными так, что смотреть на них приятно. Нравится ему это смешение светлого с темным, небесного с подземным, — полета с падением. В ласковом мяуканье Пантеры слышится: «Бросься вниз, — с выси духа в бездну плоти, и Ангелы — или демоны — понесут тебя на руках своих, да не преткнешься о камень ногою твоею». Это и значит: падение — полет.

«Вынести я не могу», — говорит Данте и, от страха или от стыда, недоговаривает. — «Вынести я не могу», — говорит духовный близнец Данте, или из XIII века в XIX-й «перевоплощенная душа» его, Достоевский, и договаривает, устами Дмитрия Карамазова: «Вынести я не могу, что иной, высший даже сердцем человек, и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто, с идеалом содомским в душе, не отрицает и идеала Мадонны, и горит от него сердце его, воистину горит, как и в юные беспорочные годы. Нет, широк человек… я бы сузил… Что уму представляется позором, то сердцу — сплошь красотой… Тут берега сходятся, тут все противоречия вместе живут». [259] В этой «исповеди горячего сердца» Дмитрия Карамазова не узнал ли бы Данте своей души?

259

Достоевский. «Бр. Карамазовы» III, 3.

Кроме старшего друга-обличителя, Гвидо Кавальканти, был у него и младший друг, ровесник, сосед, брат будущей жены его и, кажется, товарищ всех его любовных похождений за «девчонками», Форезе Донати. Как-то друзья жестоко поссорились, но ненадолго, судя по тому, что снова встретились, как лучшие друзья, на шестом уступе Чистилищной горы, где, года за четыре перед тем умерший Форезе, искупая грех обжорства и пьянства, мучается голодом и жаждой.

Как некогда, там, на земле, над мертвымЛицом твоим, я плакал, так и нынеЯ плачу здесь над ним, столь жалко искаженным, —

говорит ему Данте, не поминая ни словом о бывшей ссоре. Форезе называет его «милым братом» и, забывая о себе, спрашивает, как мог он, живой, войти в царство мертвых. Но Данте, прежде чем ответит, говорит о прошлом:

…О, тяжко вспомнить,Какую жизнь с тобою мы вели! [260]

Кажется, в это незабываемое прошлое, — в «презренную жизнь», в которой обличает Данте и Гвидо Кавальканти, — дают нам заглянуть шесть бранных сонетов, по три на каждого, которыми обмениваются в ссоре бывшие друзья. Данте обличает Форезе в обжорстве, пьянстве, воровстве, а тот его, — в «плутовстве» и «подлой трусости», но не в распутстве; может быть, потому, что в этом они равны. Трудно поверить, читая эти строки, что один из пишущих — Данте. Точно ругаются два ослиных погонщика на большой дороге, или двое пьяниц в доме терпимости, или, в одной из зловоннейших адских «ям», bolgia, два сцепившихся в драке грешника, чью гнусную ругань слушает Данте с таким порочным услаждением, что Виргилий остерегает его:

260

Purg. XXIII, 46.

Желание такие речи слушатьЕсть низости душевной знак. [261]

Есть и в этой земной ссоре двух друзей, может быть, нечто, от Форезе, а от Данте идущее, «подземное».

Тогда услышал я — о диво! — запах скверный,Как будто тухлое разбилося яйцо,Иль карантинный страж курил жаровней серной.Я нос себе зажал, отворотив лицо. [262]

Хуже всего, что этот «скверный запах» смешивается с райским благоуханием тех самых «юных беспорочных дней», когда пишется — живется «Новая жизнь», [263] и что в сердце Данте происходит и теперь то же, что перед сошествием в ад, когда на гладкой, нежно лоснящейся под утренним солнцем, шкуре Пантеры чередование светлых пятен с темными кажется ему «веселым»; хуже всего то, что сердце его хочет утолить горящую жажду противоречий этим смешением Рая с Адом.

261

Inf. XXX, 130; 148.

262

Пушкин.

263

Barbi. Opere di Dante (1921), p. XI.