Данте

Первое послание Джованни дель Вирджилио написано в героическом стиле. Данте свой ответ превращает в пасторальную сцену. Болонский профессор, переписывавшийся с Альбертино Муссато и другими падуанскими гуманистами, полон реминисценций из античных авторов и отвергает простую и неученую музу. Данте создает пастораль, которая дышит духом античности и вместе с тем вся проникнута его гением. В отличие от римских образцов Данте многопланен и символичен и никогда не упускает из виду политических тем. В эклогах Данте и в третьей эклоге дель Вирджилио современники поэтов и сами поэты названы именами, взятыми из Вергилие-вых эклог. Мелибей — флорентиец Дино Перини; Титир, мудрый старец — сам Данте; Мопс — Джованни дель Вирджилио. Заметим, что Титиром именовал себя и Вергилий. Данте превращает в Аркадию окрестности Равенны, он видит в воображении горную цепь, посвященную богу Пану:

Мы в этот час пасущихся коз, как бывало, считали,Сидя под дубом в тени вдвоем с моим Мелибеем.Он в нетерпеньи, скорей твое пенье услышать желая.«Титир, что Мопс? — он спросил. — Чего он там хочет?Скажи мне!»Смех одолел меня, Мопс; но он приставал неотступно.Ради него, наконец, перестал я смеяться и другу«Ты не с ума ли сошел? — говорю. — Тебя требуют козы,Ими займись, хоть тебе был обедишко наш не по вкусу.Пастбищ ведь ты не знаток, которые всеми пестреютКрасками трав и цветов и какие высокой вершинойНам затеняет Менал, укрыватель закатного солнца.Вьется ничтожный кругом, прикрытый ракиты листвою,По берегам ручеек, орошающий их непрерывноВечной струею воды, истекающей с горной вершины,Самостоятельно путь отыскав по спокойному руслу.Здесь-то, пока в мураве резвятся нежной коровы,Мопс все деянья людей и богов созерцает с восторгом,И на свирели игрой сокровенные он открываетРадости так, что стада за сладкою следуют песнейИ укрощенные львы сбегают с горы на долины,Воды струятся вспять и волнуется лес на Меналах…» [21]

21

Эклоги Данте и Джованни дель Вирджилио переведены Ф. Петровским.

Данте продолжает упорно защищать народную речь, он должен кончить свою поэму, и пусть тогда не возмущается Мопс (дель Вирджилио), он не хочет идти в другие края — «да убоюсь я полей и лесов, не знакомых с богами». Если суждено ему вернуться к берегам родного Арно, пусть зеленая листва лавров скроет его седины, некогда бывшие русыми. И не отступит он от своей великой темы. Поэзию нельзя насильно заставить слушаться пастуха, она сама подойдет к нему, как овечка, чтобы ее подоили.

Болонский профессор решил принять бой и отвечать в том же стиле, чтобы показать и свое мастерство. Второе свое послание Джованни дель Вирджилио начинает так:

Там, где под влажным холмом встречается Сарпина с Реном —Резвая нимфа, своих волос белоснежные прядиЗеленью переплетя, — в родимой я скрылся пещере.Вольно телята паслись на лугах прибережных, и овцы —Нежных листья кустов, а тернистых — козы щипали.Что было делать юнцу, одинокому жителю леса?Бросились все защищать дела судебные в город!Ниса моя, Алексид мой молчали. Ножом искривленнымДудочки из тростника водяного себе вырезал яНа утешенье…

Сарпина и Рено — реки, текущие восточнее Болоньи. Ниса, вероятно, жена болонского поэта, а Алексид — его ученик или слуга. Эти имена также взяты из эклог Вергилия.

Отложив свирель с толстыми стволами, пригодную для гражданской оды, дель Вирджилио берет тонкие дудки и поет и играет, обращаясь к Титиру, то есть к Данте. Из этой условности вырастет европейская пастораль последующих веков, зачинателями которой следует считать двух гуманистов начала XIV века, старого и молодого. Единственно кто мог с ними соперничать в латинских стихах в это время, когда Петрарка был еще отроком, являлись падуанские латинские поэты во главе с врагом Кан Гранде — Альбертино Муссато.

Джованни дель Вирджилио, обращаясь к Данте, восклицает: «О богоравный старик!» Ему кажется, что у Данте прорывают ся намеки на то, что он живет в бедности, рыдая о счастливых пастбищах Сарна (классическое название Арно). Что же, если Титир не может вернуться в родные места, пусть он приедет в гости к нему, где столько людей желают подивиться его стихам. Болонец уверяет, что в его краях ничто не угрожает флорентийскому изгнаннику. Получив эту эклогу, Данте отвечает, что не собирается ехать в Болонью, что друзья уговаривают его остаться там, где его любят и о нем заботятся. Если бы даже он и решил поехать в страны, куда его зовут, он не уверен в своей безопасности, ибо в них обитает Полифем, страшный гигант, орошающий землю человеческой кровью. Данте пользуется древним мифом, чтобы назвать Роберта Неаполитанского. Возможно, что образ Полифема скрывает также флорентийского подеста Фульчери де Кальболи, приговорившего поэта и его сыновей вторично к смертной казни.

В конце эклоги Данте появляется хитроумный Иолай, которого комментаторы идентифицируют с Гвидо Новелло да Полента. Правитель Равенны также противился поездке Данте в Болонью. Итак, Данте остался доживать свои последние дни в древней Равенне.

Говоря о том немногом, что нам известно о равеннском периоде жизни великого поэта, нельзя не коснуться одного вопроса, до сих пор тревожащего умы дантологов. Данте приписывается часто латинский трактат «О земле и воде», будто бы написанный поэтом в Равенне и прочитанный им 20 января 1320 года в Вероне, в маленькой церкви св. Елены. По нашему мнению, сочинение это невозможно признать творением Данте, так как идеи, в нем изложенные, находятся в противоречии с идеями и представлениями автора «Божественной Комедии». Трудно себе представить также, чтобы Данте, напряженно работавший над последними песнями «Рая» и в часы отдохновения позволявший себе полусерьезно-полушутя отвечать на эклоги Джованни дель Вирджилио, мог одновременно углубляться в сочинение педантического трактата, тема которого для науки начала XIV века была уже устаревшей. Можно с уверенностью сказать, что в 1320 году Данте в Верону не ездил и что «Вопрос о воде и земле» — фальсификат, автор которого укрылся под именем Данте.

Все чаще в последние годы жизни в творчестве Данте появляется метафора ладьи и корабельного паруса. Еще в начале второго трактата «Пира» Данте писал: «Вот время зовет и требует, чтобы судно мое покинуло гавань, посему, направив парус разума по ветру моего желания, я выхожу в открытое море с надеждой на легкое плавание и на спасительную заслуженную пристань». Вслед за Цицероном он уподобляет естественную смерть гавани и отдохновению после долгого плавания. На исходе дней надо опустить паруса и входить в гавань спокойно, едва пользуясь кормилом. Гвидо да Монтефельтро, под старость лет сменивший доспехи полководца на сутану францисканца, объясняет это превращение в «Аде»:

«Когда я понял, что достиг той частиМоей стези, где мудрый человек,Убрав свой парус, сматывает снасти…»

Но в Равенне метафора парусов приобретает еще иной смысл. В прозе Цицерона и Квинтилиана часто встречается также уподобление: писать — значит подымать паруса, кончать произведение — паруса опускать. Дантовские торжествующие терцины плыли все дальше и дальше, преображая старые образы, разворачивая все новые и новые видения. В «Чистилище» и в «Рае» метафора ладьи и паруса засверкала мощью его гения. В этих прекрасных строках утверждает себя творец Нового времени:

Для лучших вод подъемля парус ныне,Мой гений вновь стремит свою ладью,Блуждавшую в столь яростной пучине.

Но за кораблем Данте кто может поспеть?

О вы, которые в челне зыбучем,Желая слушать, плыли по волнамВослед за кораблем моим певучим,Поворотите к вашим берегам!Не доверяйтесь водному простору,Как бы, отстав, не потеряться вам!Здесь не бывал никто по эту пору:Минерва веет, правит Аполлон,Медведиц — Музы указуют взору.

В 1321 году отношения между Равенной и Венецией ухудшились, какое-то дерзкое равеннское суденышко напало на венецианский купеческий корабль и ограбило его; были и человеческие жертвы. Гвидо Новелло поспешил, чтобы отвратить войну с бесконечно более сильной Венецией, отправить в Светлейшую Республику послом Данте Алигьери, уже испытанного в сложных дипломатических миссиях. Напомним хотя бы о той помощи, которую он оказал маркизам Маласпина в их спорах с воинственным епископом Луни. Данте должен был убедить Великий совет Венеции отказаться от объявления войны Равенне. Существуют разные легенды о том, как Данте напугал своим красноречием дожа и венецианских сенаторов, которые, боясь его влияния, не стали задерживать поэта в своем городе.